– Нам нужно уходить, ярл, или мы умрём вместе с ним!

Ульфрун кивнула. И подобно волкам, в честь которых они были названы, она и её народ попятились, их глаза горели гневом, пока они исчезали в клубах дыма.

Отец Никулас присел на корточки рядом с распростёртым телом своего господина. Конрад лежал на своей койке, голый по пояс и весь в поту. Его конечности дрожали словно от большого напряжения, а сердце глухо стучало в костяной клетке. Священник покачал головой – как из-за шрамов, пересекающих тело Конрада, так и из-за абсолютной тщетности любых лечений его болезни. Неужели Торвальд прав и это проклятие, посланное Богом? Или же это просто затяжной эффект от стольких ран, нанесённых телу и душе?

Никулас приложил ко лбу Конрада прохладный компресс.

– Господи, не в ярости Твоей обличай его, – процитировал священник, – и не во гневе Твоем наказывай его. Помилуй его, Господи, ибо он немощен; исцели его, Господи, ибо кости его потрясены; и душа его сильно потрясена; Ты же, Господи, доколе? Обратись, Господи, избавь душу его, спаси его ради милости Твоей.

Губы Конрада задрожали; его красные глаза заметались под бледными веками. Он что-то пробормотал. Никулас наклонился ближе, силясь расслышать. Он медленно начал понимать, что повторяет лорд Скары словно мантру:

– Н-на то… воля Господа.

– На то воля Господа! – прокричал мужчина, его меч вспорол горло богохульника. Он отбросил труп и повернулся. На троне патриарха сидит женщина – красногубая и похотливая, её украденная сутана разрезана по бокам чуть ниже груди, выставляя всё напоказ. Она извивается и мечется, словно сидит на коленях возлюбленного, манит его пальцем с алым кончиком, воображая себя тяжёлой, но достойной добычей.

– Вавилонская блудница! – рычит он. Он за три шага оказывается на вершине помоста и, кряхтя, сносит голову женщины с плеч. И вдруг какофония голосов сменяется всего одним. Он поворачивается, вытирает кровь с глаз и видит ковёр из тел. Пошатываясь, он приближается к трону, но не осмеливается сесть на него.