Он пристально вглядывается в лица мертвецов, ожидая увидеть грубые и небритые лица убитых им солдат. Но там ребёнок – мальчик одиннадцати лет, разрезанный, как спелый фрукт, – и он узнаёт эти безжизненные карие глаза. Он убил его много лет назад, когда брал стены Константинополя. И дальше среди моря плоти было ещё одно знакомое лицо – убитая им в лихорадке женщина, рабыня богатого грека, в прихожей дома ее хозяина.

Все лица кажутся знакомыми. Он их знает. От молодого солдата, убитого в жестоких уличных боях вокруг Влахернского дворца, до детей, мальчика и девочки, которые погибли под его клинком, когда не отдали лошадь своей семьи.

– Ч-что я натворил?

Призрак за его плечом хихикает с таким звуком, словно в его могилу сыплются камни.

– Ты освободил себя, – рычит он. – Но есть ещё один.

Из мрачной тени выходит старик, одноглазый варяг – наполовину грек, наполовину норвежец. Он шаркает ногами, его руки скользкие от крови из раны на животе. Он оглядывается, его бледно-голубые глаза слезятся от ужаса, и бормочет что-то по-гречески.

– Убей его, мой драгоценный дурень, – шепчет призрак, его голос теперь шелковистый и мягкий, как у любовницы. – Давай, убей его, и покончим с этим.