Восход был совсем близко. За ночь с озера поднялся туман, придав руинам Храфнхауга нереальный вид – перламутровый и дымчатый. Она нашла человека, которого искала, под карнизом Гаутхейма. Старый Хюгге сидел один, накинув на худые плечи плащ сына. Он был похож на статую человека, вырезанную из священного ясеня: длиннобородый, узловатый; на его морщинистой коричневой коже было столько же шрамов, сколько татуировок. Единственным признаком жизни был столб дыма, поднимающийся из мундштука трубки. Диса почувствовала знакомый аромат трав – этот запах напоминал ей о доме. Её отец научился курить у старого Хюгге.

Старик взглянул на неё, его древние глаза были водянисто-голубыми.

Диса кивнула ему. Она не стала ходить вокруг да около.

– Я хочу отправить детей, женщин и серьёзно раненных в безопасное место. Ты можешь переправить их через Скервик и показать дорогу до дома Человека в плаще?

Старый Хюгге не ответил. Он продолжал смотреть на неё, а потом перевёл взгляд на пустой, туманный воздух за её плечом. Девушка задумалась, не совершает ли ошибку, может, смерть сына лишила его рассудка. Но наконец старый моряк кивнул.

Диса повторила жест.

– Через час они все будут готовы.

Она уже хотела повернуться, но замерла, когда рука старого Хюгге потянулась к ней. Его хватка была очень слабой, а кожа – жёсткой, как песок.

Сквозь дым из трубки он заговорил мягким от старости голосом:

– Твоя мать гордилась бы тобой, девочка.

Диса улыбнулась.

– Я знаю тебя всю свою жизнь, – сказала она, сжав его руку сильнее, – и ни разу не слышала, чтобы ты говорил.

– Мне нечего было сказать.

– До этих пор?

– До тех пор, когда тебе надо было что-то услышать, – ответил он. – Мой мальчик расскажет ей, когда увидит у дверей Сессрумнира, зала леди Фрейи, или на лугах Фолькванга. Он расскажет, какой ты стала. И она будет так гордиться.

Диса почувствовала, как её сердце сжимается от горя. Из её горла вырвалось рыдание. Девушка снова кивнула и вытерла глаза другой рукой.

– Я скучаю по ней.

– Мы скоро увидимся, – старый Хюгге последний раз сжал её руку и отпустил. Он снова ссутулился, его седая голова окуталась трубочным дымом, пока он вспоминал давно минувшее…

Гримнир проснулся от шума женщин и детей. Он приоткрыл здоровый глаз и уставился на людей у двери дома. Они упаковали все свои пожитки в свертки, сундуки их матерей и корзины отцов. Всё, что собрали с нижнего уровня и принесли сюда на хранение, теперь вынесли из дверей Гаутхейма в туманное утро.