– Ну, зато они засуетились, – сказал Гримнир. – Сейчас пойдут.

А по ту сторону Шрама трясся и шумел одинокий мангонель, поднимая дымящийся горящий снаряд в яркое утреннее небо над головами атакующей шеренги крестоносцев…

Отец Никулас из Лунда не был боевым священником, в отличие от архиепископа Андерса Сунесена; он был полезнее в тылу, ухаживая за ранеными и вознося молитвы, чтобы укреплять людей, трудившихся в крови и пыли передовой. Он был стратегом, а не тактиком. Хоть он и не был трусом, но его и нельзя назвать храбрым воином. Вид раненых – раздробленные черепа, сломанные кости, израненные лица, разорванные и истекающие кровью тела – только подтвердил истину, о которой он давно догадывался: он мог сподвигнуть человека пойти на войну, но сам не хотел в ней участвовать.

Он вышел из шатра, где хирург спасал раненого, и вылил чашу крови на траву. Его сутана была мокрой от бесчисленных жидкостей, которые вытекали из тел, разорванных сталью и камнем. Сражение было жестоким; уже дошли слухи о бедняге Торвальде, убитом арбалетной стрелой ещё до того, как тот вступил в схватку с язычниками. Хорстен возглавил штурм главных ворот; Старкад, как понял священник, поджёг причалы и пытался взять задние ворота.

А мангонель слева от него отбивал медленный и ровный набат – последняя команда воодушевлённо тянула за верёвки. Камни дьявольским градом летели над частоколом, на каждом было нацарапано «За Петра». Никулас благословил камни и помолился, чтобы они собрали кровавую жатву из несчастных язычников.

– Тебе бы сменить одежду, священник, – сказал Конрад, выходя из шатра, где раненые ждали своей очереди. В кольчуге, приготовившись к битве, лорд Скары выглядел… отдохнувшим, подумал Никулас.

– Я полон сил, милорд, – ответил он. – Час близок.

Конрад кивнул в ту сторону, где другие священники ухаживали за ранеными.

– Твои братья сказали мне, что ты усмирил Торвальда и последовал моему плану.

– Это был хороший план, милорд, – ответил Никулас, пожав плечами. – И бедный Торвальд заплатил за свои грехи, в том числе невероятную гордыню. Хотя, боюсь, нам будет не хватать его умений, когда мы возьмём ворота. – Священник повернулся, чтобы осмотреть Конрада глазом лекаря. – Как вы себя чувствуете, милорд? То была самая тяжёлая лихорадка за время нашего знакомства.

– И последняя.

– Почему? – вздёрнул бровь Никулас.

Конрад положил руку на плечо священника, не обращая внимания на вонь крови и кишок, исходящую от его чёрной рясы.

– Они ушли, священник. Там, где раньше в моём черепе кишело множество голосов, теперь я слышу лишь один – свой. Это всё дело рук скрелинга. Вчера он послал что-то ко мне. Что-то…