–Что ты чувствовал, когда понял, что способен рисовать души?

–Не помню, – честно признался он и начал копаться в памяти, но всё было тщетно.

–Как ты можешь этого не помнить? – искренне поразилась она.

«Знала бы ты, сколько мне надо помнить!», – подумал он, но ответил:

–Если склеить все секунды, что я помню за свою жизнь, то не получится и месяца, так что Данучи помнит, даже больше, чем я.

–С чего начать? – спросила Анастасия, встав на колени перед полотном.

–Не обязательно вставать на колени – это правило я сам себе придумал.

–Я хочу этого! – ответила она, заглянув в глаза художника. – И я хочу запомнить этот момент!

–А что ты хочешь нарисовать?

–Душу этой реки.

Художник взглянул на идеальную гладь узкой реки, дотронулся ладонью до неё, проник в её нутро и улыбнулся выбору своей женщины. «Начинает с тёплого – это хорошо!».

–Ты ведь уже видишь, как она выглядит?

–Вижу, – ответила она неуверенно и уязвимо.

–Когда лепишь других, нельзя забывать о себе. – начал откровение художник, чувствуя себя сенсеем. – Не слыша других, не видишь себя. Услышь сердце выбранной тобой души, почувствуй, как вода скользит по твоим пальцам, как вдыхает в тебя жизнь. Ощути, как вода любит тебя. Я рисую водой, потому что верю в неё… Ты не знаешь, с чего начать, ищешь начало души, но оно расплывчато. Начни с конца, в конце вся суть души! Лишь конец всегда можно изменить и…даже продолжить, а начало неизменно. Когда найдёшь конец души, вложи в него свои мысли. Представь всё, что желаешь изменить в этой реке и меняй! Смотри на это так, будто это уже случилось… И ещё… Не называй это талантом, относись, как к дару! Я верю, что у тебя получится…

Не получилось! И пламенная речь не помогла.

Прислушалась к каждому слову, но не могла начать, не видела конца души – для неё она была бесконечной. Кисть металась по полотну, но так к нему и не притронулась. Художнику, даже пришла мысль, что дар обошёл её стороной, и, отчасти, был прав.

–Я не могу! – разочарованно воскликнула она. – Не могу увидеть конец души! Покажи мне!

Художник встал на колени рядом с ней и с небывалой лёгкостью начал рисовать душу красивой реки. Конец её души расположился внизу полотна и извилисто тянулся к вершине, подобно душе змеи, что была нарисована Данучи.

Только вот, дойдя до середины, Арлстау замер и не мог продолжить, будто забыл, словно бы всё забыл – слова, что в душе, мысли, что в разуме. Забыл, с чего начинается душа…

«Как?», – кричал он на себя! – «Как я мог настолько промахнуться? За что мне это всё?»