Было больно слышать такое. Он с тоскою смотрел в её глаза, и она уже жалела, что сказала ему жестокое слово – словно она уже была готова его потерять, будто и не любила вовсе. Но это не так!

Такие слова заставляют человека надолго задуматься над своим поведением и над вечностью других людей. Её губы желали извиниться, но вовремя успеть не суждено.

Дверь в их дом нежданно распахнулась, и за дверью был не ветер. Художник повернулся всем телом и застыл, беспомощно глядя на дуло пистолета.

Полководец мешкал лишь секунду, а затем прогремели два выстрела.

Две пули угодили в грудь художника, порвав те крылья, что порхали за спиной.

Художник упал, по-геройски, на спину, чтоб до последнего мига видеть лицо врага. Враг оправдал ожидания, подошёл ближе, но лик его неприятен, и Арлстау от него отвернулся.

Тело содрогалось, тело из пальцев упускало жизнь. Художник успел лишь раз взглянуть в глаза Анастасии на прощание.

Палец слетел с крючка и наградил художника контрольным в голову.

Художник перестал дышать, а в его умирающем взгляде навечно застыло лицо Анастасии, а не полководца. Не желал умирать, но, всё-таки, умер…

Слов объяснений перед деянием, как бывает в сказках, не было! Убил художника, молча, ведь это не сказка, а самая настоящая жизнь!

Все приготовленные им речи, но уже полузабытые, предназначались Анастасии, а не тому, кто держит её кисть.

Его лицо скрывала тень, но слепой увидит, что оно искажено гримасой злорадства и сожаления. Злорадство объяснить легко – он отнял у Анастасии то, что ей было дорого. Анастасия ему враг, источник зависти, ненависти и неполноценности. Во всём он винил её, но за спиной, в лицо сказать до сей поры стеснялся.

Сожаление в его эмоциях лишнее, оно вызвано тем, что в глубине души он восхищался ею. Не верил, что она любит художника. «Любовь это не про неё», – размышлял он как-то на днях,– «Век одна, и так сразу – любовь?! За пару дней после вечности?! Этого не может быть! Не может!». Считал, что художник для неё – оружие, а ему сейчас пришлось не убить её любовь, а пожертвовать их оружием, на которое он имел свои резоны.

Не стал рисковать – вот и всё! Риск это не про него. «Рискуют лишь обречённые однажды проиграть!», – такова его философия игры, и век она работает, не подводит, но сейчас он не знал, что Анастасия успела стать художником…

Она ещё не могла прийти в себя, но в ней уже закипала суровая ненависть ко всему этому миру, словно вся злость, что накопилась за её долгую жизнь, подняла восстание и в этот миг стремится лишь наружу!

Руки судорожно гладили пока ещё не остывшее тело художника и пытались нащупать в нём хоть какую-то жизнь, но от прикосновений был холод. Слёзы ласкали её щёки, но их ласки были лишены нежности. Лишь сейчас слёзы приобретали свою суть, когда уже всё было кончено!