Лучи солнца, хоть и били в лицо, но были холодными, бесчувственными. Не было в них той прежней чувствительности, не было в них и тепла!

Вокруг зима, и снег проснулся. Колени задрожали, но хрустнуть им ещё не время. Босые ноги побрели по снегу, оставляя глубокие следы, и лишь босые пальцы чувствовали холод.

«Мороз, и путь мой не такой прелестный, следы мои не так теплы!», – думал художник, крича на весь лес имя Анастасии. Шагал по развалинам острова, но никого кроме своего эхо, пока ещё не встретил и не услышал.

Что бы не случилось в жизни или даже в какой-то пробирке, этому не способствует один фактор – либо их много, либо их череда. В случае Арлстау, срабатывает два «либо», несогласованность Вселенной и Бога привела к обесцениванию жизни. В обоих случаях он умирал с чистой душой. Невероятно, но придётся поверить!

Что касается любви, то он понимал, что в его жизни она была тремя кругами, разного объёма и цвета. Выбираться из кругов не умел, как бы не желала этого Вселенная. Да и нужно ли, если чувствуешь, что за кругами лишь пустыня?!

Услышал вдалеке хруст ветки, и он уже бежит, будто дикарь горит своей добычей. Деревья все лежали, приходилось много прыгать, но в сто прыжков до цели добежал.

Анастасия, обессиленная и выжатая, лежала в камнях, в обломках их алтаря. Да, именно в этих обломках дрожит она сейчас, трепещет, бедняжка, но художник облегчённо выдохнул, ведь, главное, что жива.

Она была в сознании, но телу мешали обломки. Руки придавлены камнями, и, если бы не Арлстау, то шанса выбраться у неё не было!

Плечами сдвинул камни с её рук, и она не пискнула, лишь сквозь боль улыбнулась.

–Ты пришёл… – зашептала она и потеряла сознание.

Жаль, что лишь на несколько секунд.

Когда извлекал её из обломков, молился, чтобы ребёнок был жив. Молитва никем не услышана, но ребёнок был жив.

Пальцы его возлюбленной были раздавлены, тело изранено, изломано, обломков много, и надо что-то делать.

Не пискнуть не получилось, когда он, пусть и бережно, извлекал крупные обломки из её тела. Было больно. Могла в каких-то моментах стерпеть, но не очень-то этого хотелось, поэтому кричала так сильно, как только могла!

Художник кое-как извлёк кисть из промокшего кармана, сжал её в зубах и провёл ею по рукам Анастасии, и боль отпустила её из костлявых пальцев и, словно с тоскливой улыбкой смотрела за тем, как зарастают раны на коже.

Тело исцелилось также стремительно, как было с руками Данучи. Ребёнок в животе тоже был живучим, как родители – каким-то чудом он остался жив.

«Жаль, что на мне кисть не сработает!» – съедал на ужин мысль свою Арлстау…