Аврора, мой навсегда потерянный рассвет, где ты?

Не помню, третью или четвертую бутылку я бросаю в залив; в бутылке – письмо к тебе. Я не надеюсь, а если надеюсь, то это надежда вопреки надежде. В душе я верю, что тебе понравился бы сам этот процесс. С каким тщанием я сворачиваю письма в тонкие трубочки, чтобы те поместились внутри бутылок. Сами бутылки из зеленого, синего, янтарного стекла; у некоторых узорчатые пробки. Я смотрю, как они уплывают по вечерам, в сумерках. Представляю, как ты находишь их – прекрасные, драгоценные предметы, внутри которых то немногое, что мы теперь друг о друге знаем.

Я бы не сказал, что вода в заливе относится ко мне с равнодушием. Порой мне кажется, что ее водовороты и ласковое течение с радостью принимают мои бутылки и послания. Как руки.

Мы столько всего бросаем в воду, наделяя это действие особым смыслом: лепестки. Тела. Венки для усопших. Монетки на счастье.

Моя Большая Дочь уже в гавани. Стоит, вытянувшись к небесам. Замерев.

А я не знаю, где ты.

Я знаю, что в последнем письме ты велела ждать появления какого-то подарка, если ты вдруг исчезнешь.

Сказать, что после нашей встречи в ночь с яблоком я вышел из твоих комнат с ощущением змеи, свернувшейся кольцом в основании позвоночника, – значит не сказать ничего. Я никогда не думал, что эта ночь станет последней. Я ушел от тебя вприпрыжку; меня распирало от счастья, я не мог дождаться следующего раза, и следующего, и следующего, как наркоман.