В твоих комнатах разнообразные вариации телесных ощущений приводили к изменению самой картины мира. Комнаты находились вне категории аморальности или морали. Я понимал это, даже когда мы были детьми. Балом всегда правило твое воображение; оно не знало преград и вело нас в неизведанные воды. «Любой может заняться сексом», – говорила ты. – «И я занималась. Я пробовала все. Теперь я хочу чего-то… масштабного. Невыразимого. Того, что на первый взгляд может показаться банальностью, ерундой, но скрывает в себе целую вселенную. Хочу проникнуть за пределы сексуальности. Эволюционировать. Это моя эротическая одиссея – не Гомерова одиссея всепобеждающей власти и войны, которая для меня скучнее смерти: целые эпохи были заражены этим тираническим беспомощным натиском и на нем построены», – тут ты закатывала глаза. – «Но одиссея, ведущая людей сквозь простое наслаждение и экстатическую боль к наслаждению более глубокому, таящему в себе и натиск, и принятие».

Я смотрел на тебя растерянным взглядом, и ты принималась объяснять, говоря со мной, как с ребенком. «Дорогой, представь двух женщин, ‹…› открывающихся друг другу. Тогда ты поймешь, как это бывает; получишь представление о форме. Рот ко рту; волнообразные движения. Вы, мальчики, вечно ищете, куда бы сунуть свой отросток, куда прицелиться, куда выстрелить. В этом отчасти и была проблема с самого начала; у истоков стоит проблема формы. Впрочем, вы в этом не виноваты. Вы такими родились. Ваш отросток затуманивает вам разум. Но если захотите, я могу надеть на него упряжь, и кровь потечет свободнее, подпитывая ваше воображение».