Аврора, моя заря, моя утрата!

Видели ли мы друг друга в твоих комнатах, Аврора? Видели мы друг друга в тот самый первый раз, когда были детьми и застыли в моменте, объединившем твое желание, кровь, рот и яблоко? Определил ли этот миг всю нашу последующую жизнь?

Мне так много нужно тебе рассказать.

Я продолжаю отправлять послания в бутылках. Бросаю их в реку или в море. Сколько всего я не успел тебе рассказать! Я бросаю эти истории в бездну, как будто надеюсь, что когда-нибудь они тебя настигнут – или прикончат меня. Мне хочется излить на бумагу свое признание, написать свою исповедь. Хочу рассказать историю о моем происхождении; прокричать ее в зияющую пустоту твоего отсутствия.

Я не был первым сыном своей матери. До меня был еще один Фредерик.

Он умер в семь месяцев. У моих родителей была и дочь; та умерла, прожив один месяц.

Мои потерянные братик и сестричка, мальчик и девочка; мальчик, занимавший пространство в материнской утробе и в мире до моего рождения; девочка, такая крошечная. Ничего меньше нее я не мог себе представить. Даже слово.

Так что, как видишь, я стал вторым Фредериком. Дитя, рожденное в горе и потере. Мои брат и сестра исчезли. Как ты.

Когда мне было девять лет, мы переехали в Париж. В первый год после переезда мать готовила нам с братом обеды – а у меня был еще один брат, он выжил, – и мы ели их на скамейке в парке недалеко от Триумфальной арки. Этот монумент стал моим первым объектом вожделения. Я смотрел на него и не мог оторваться. Не слышал ни слова из того, что говорили мне мать и брат, находясь рядом с аркой; нередко в рассеянности прикусывал кончик языка или щеку. Арка была великолепна.