— Планк вернулся в лагерь. У него было о чем подумать, — ответил я. — Никто и не предполагал, что легион снимется и уберется прочь. Еще некоторое время они продолжали проводить учения, тренироваться и вообще жить, как раньше. Но в Ценабуме никто из них больше не появлялся, и смертью Тасгеция никто не интересовался.

— А вы что делали? — спросил кто-то из друидов.

— Мы ждали, — коротко ответил я.

Еще полных семь дней не происходило, казалось, ничего. А на восьмой день наши стражники сообщили, что легион переправился через Лигер и ушел в сторону туронов. Наверное, Луций Планк решил, что особой разницы нет, за кем ему наблюдать, но присматривать за туронами все-таки спокойнее.

Гобан Саор с ожесточением потер подбородок.

— Не понимаю, почему он тебя не убил, — с недоумением спросил он. — Ты же напал на командующего римской армией!

Я улыбнулся.

— Видишь ли, я старался не дать ему восстановить внутреннее равновесие. Римляне привыкли во всем добиваться полной ясности. Посмотри на их бесконечные тренировки: они же до совершенства оттачивают действия во вполне предсказуемых ситуациях. А в доме короля Планк столкнулся с чем-то совершенно непонятным для него, с неожиданным. Он оказался не готов. Будь он человеком торопливым, но опрометчивым, ему никогда бы не стать во главе римского легиона, так что мне ничего не угрожало. Просто следовало поддерживать его в состоянии замешательства. Он никак не мог понять, что происходит. Обстоятельства для здравомыслящего римлянина складывались необычно. Вернувшись в лагерь, он, конечно, сообразил, что его дурят, но боль в руке способна убедить кого угодно. Я на это и рассчитывал. Время от времени мы по разным поводам напрягаем руки, даже не замечая этого. Но Планк замечал, поскольку каждый раз вынужден был корчиться от боли. А боль мешает ясности мысли. А если ты не можешь ясно мыслить, остается только отступить, сохраняя лицо. Вот он и принял самое мудрое решение. А уж как он будет объяснять это Цезарю, не моя забота. Наверное, подыщет какое-нибудь убедительное оправдание.

— Но легион может вернуться...

— Может. Но не сразу. Немного времени у нас есть.

Мне казалось, что мы с Цезарем играем в сложнейшую игру. Мне приходилось напрягать все силы разума, чтобы отыгрывать для своих людей день, потом еще день и еще... Я словно нанизывал бусины по одной на нитку времени. Мы оба оказались вовлечены в борьбу, истинную природу которой я понимал все же лучше. Для Цезаря галльская кампания виделась просто очередной ступенькой в карьере, а для нас на кону стояли жизнь и смерть. А самое главное, я очень надеялся, что Цезарь пока не понял, с кем он сражается на самом деле, что его истинным и непримиримым врагом в Галлии является Орден Мудрых.