А потом я открываю глаза, и я снова Арлен Жданов. Я никогда не держал в стакане ос, и осы редко меня кусали, ведь осы обычно нападают, только если их спровоцировать.

Я люблю компот, и у меня нет парализованного папы, у меня вовсе никакого папы нет.

Я часто моргаю и не сразу понимаю, почему я – Арлен Жданов. У меня другое имя, другая манера думать и привычки другие. Я по-другому прожил свою короткую жизнь, и абсолютно точно я не Андрюша с его книжками и осами.

Но я хорошо его понимаю. Я побывал в его сердце. Я побывал в деревне, где водится множество ос, ловил их в стакан, и осы оставляли на моих руках укусы.

Я узнал соседскую девочку Свету, я увидел мелкую речку, я узнал всех собак, и кошек, и моего отца, он целыми днями сидел на крыльце, иногда пел песни, иногда плакал, иногда рассказывал истории, которые казались мне интересными или скучными.

Очень сложно описать ощущение, которым сопровождается это знание. Словно бы погружаешься в холодную воду, и она наполняет тебя, ты тонешь, забиты водой горло и нос, грудь жжет.

А потом приходит спокойствие, и ты видишь чью-то другую жизнь, будто во сне, который пришел не вовремя, но ощущается до странности хорошо.

Падать в такие видения страшно, но выбираться из них даже грустно. Такой близости не испытаешь иначе.

Я лежу и смотрю в окно, небо становится красным. Я кручу в голове эту метафору про утопление, она становится для меня все более ясной, а потом я понимаю: последнее, что видел Володя, – свет солнца через воду и веточки водорослей.

Свет солнца достиг его даже тогда, когда море было штормовым и темным.

Это был очень слабый, но все-таки свет.

Свет солнца и веточки водорослей.

А потом я сижу на санках, мороз кусает меня за щеки. Скоро Новый год, я знаю это точно, я знаю уже очень многое.

В руках у меня пачка крабовых палочек. Это тоже на Новый год, и это все, что Володя успел взять из дому.

Я не знаю, сколько времени, но мне кажется, что пора спать. Фонари такие яркие, и вдалеке, внизу, под горкой, магазины украшены разноцветными блестящими камушками, как самоцветами.

Я этого названия еще не знаю. Я спрашиваю, и Володя говорит:

– Гирлянды.

Голос у него странный, прерывистый. То ли ему тяжело тащить санки, то ли он сейчас заплачет. Тогда я падаю с санок в мягкий снег, совсем не больно, я смотрю на ночное небо, там звезды, но не такие красивые, как гирлянды.

Володя сначала идет дальше, потом замечает, какие санки легкие. Я смеюсь.

Володя разворачивается ко мне и говорит: