Тут Володя врезается в отца, чуть не сбивает его с ног, хватает меня, они тянут меня в разные стороны, мне больно, я громко об этом сообщаю, но никто не обращает внимания.

– Отдай! Отдай! Отдай!

– А ты отбери!

Володя первый понимает, что мне больно, падает на снег, плюет в сторону.

– Оборзел совсем, – говорит отец, я снова пытаюсь сойти с его рук, чтобы собрать конфеты, но он не дает.

– Я не хочу, чтобы ты и его забрал! – говорит Володя. – Тебе меня мало?

– Что-то я не наблюдаю у твоего братика косичек и бантиков? Такой же мужик, как ты, как я. Мужик должен воевать. Это суть. Это твоя суть, его суть, моя суть.

Я сказал:

– А баба тогда?

– Баба должна рожать. Дело бабы – ноги раздвигать, а ты – солдат. Возьмешь пушку и пойдешь воевать. Это природа. Ты что ль умней природы, Вовчик? Это она для тебя определила. Ты с этим червем в башке родился. Ты только на это годен. И брат твой только на это годен. Чего ты орешь? Чего ты орешь, как баба?

Отец разворачивается и по заснеженной дороге идет к дому.

Володя собирает конфеты – не для себя, а для меня. Отец держит меня на руках.

– Брат твой удумал, – говорит отец доверительно. – И никаких истерик. Жизнь есть жизнь.

Все в огнях и такое красивое, теплые папины руки прижимают меня к себе, от отца пахнет водкой, брат собирает конфеты, и я смотрю на брата, он все отдаляется и отдаляется, и я зову его. Мне становится страшно, что отец унесет меня куда-то, где не будет Володи.

Я моргаю, и вот я уже куда старше.

Я сижу на вокзале, вытянув ноги, и курю. Зябко, и скамейка холодная, но покурить можно только снаружи, где пути. Володька покупает чай, а я чувствую, как у меня начинается насморк.

Ко мне подсаживается мужик.

– Такой маленький и куришь уже.

– А? – говорю я.

– Это кто тебя так?