Но уже вскоре по колымаге разливается чудовищная вонь и не каким-нибудь очагом, мимо которого проехали и она развеялась, а стойкая, густая и такая неотвязная, что Соголон думает приподнять холщовую полу кибитки.
– Не вздумай! – мрачно говорит ей Эмини.
Колымага виляет так резко, что бросает их вплотную друг к дружке. Соголон дрожащей рукой опускает полу и перебирается на другую сторону, где заглядывает в щель. Эмини медленно качает головой и смотрит вниз, в деревянный пол. По эту сторону тоже ничего, кроме мертвых мужчин и женщин – неоглядная черная вереница, так же безнадежно уходящая вдаль в оба конца. Нагие женщины, одетые в собственную кровь; мужчины, на плоти которых жируют личинки, мухи и вороны; женщины и мужчины, тающие под солнцем и смердящие на ветру гнилью. Где-то здесь и Алайя. У некоторых колья торчат из груди, у других пронзают шею сбоку; у одного или двух кол пронзает макушку, но у большинства он прорывается через рот, и вид у них такой, будто их выташнивает чем-то большим и мерзким. Колья, вонзенные через ку или заднее отверстие, или место, где отверстия не предусмотрено, но его образует кол. Еще несколько тел – и она, кажется, видит его, Алайю. Все они будто парят на подвесе или присели, словно застигнутые в сидячей позе, а некоторые покачиваются на ветру. У одних глаза скорбно закрыты, у других пугающе пучатся, а третьи окаменело смотрят и смотрят вдаль.
– Ведьмы, – роняет шепотом Эмини.
– Люди, ошельмованные в ведовстве, – отвечает Соголон.
– Что значит «ошельмованные»? Кем? – спрашивает Эмини.
– Всеми вами. Все вы – это и есть «они». Всё, что недоступно вашему пониманию, вы называете ведовством, а всех, кого не можете понять, называете «ведьмами» и «ведьмаками». При виде рыбы, плывущей против течения, сразу кричите, что это дело рук ведьмы.
– Гляньте на нее, едет черт знает куда, а сама думает, что лучше нас.
– Вы единственная во всем этом балагане, которая всё еще так думает.
– Итак, двое сволочей отнимают у меня право первородства, а я должна им за это ручкой помахать? Ну уж нет! Слышишь меня? Ни за что!
– А теперь впору глянуть на вас: ишь как развоевались.
Эмини смеется.
– Что здесь смешного?
– Да ты. Я просто запрыгиваю в твою шкурку и слушаю, как ты позволяешь себе со мной всякие вольности. Как это, должно быть, возвышает тебя в собственных глазенках: вот так, на равных, разглагольствовать с особой королевской крови.
– Ничего я не разглагольствую и ничего королевского перед собой не вижу.
– Значит ты такая же, как они.
– Нет, это