С отношением к этому городу я так и не определилась. Дороги здесь извиваются и израстают в тупики, то поднимаясь, то опускаясь, будто не могут решить, куда же им направиться. В городе по-прежнему действуют четыре крепости, как последний оплот Севера, хотя времена, когда Юг захватил всё, кроме этих мест, скончались еще с Нету. Малакал находится всего в дне пути от Колдовских Гор, этого гнездилища сангоминов – еще одна причина, по которой я сторонюсь этих мест. Однако здесь действительно добывается золото и есть выход к морю.

Кто-то взял мне гостиницу за второй стеной Малакала – комнату с висящим у двери зеркалом. Это зеркало, в которое я не заглядывала по крайней мере вечность, не висит, а будто парит, что придает ему сходство с заколдованным окном, в чарах которого видишь лишь то, что позади тебя, но ничего из того, что впереди, – прошлое, которое оборачивается само на себя, искажается, и его невозможно прочесть. Я смотрюсь в зеркало и наконец вижу в нем старуху. Голова почти полностью седая, волосы с боков выбриты, с одним лишь снопом на макушке. Но и этой картине я не могу доверять, потому что в отражении мое лицо переиначено, шрамы с правой руки перенесены на левую, под скулой кривится бороздка шрама. Некоторых женщин вид одной лишь пряди седых волос ужасает сильнее, чем демон; я же своей сизой седины ожидала свыше ста лет. Что до лет, то ушло три года, прежде чем я наконец получила их весточку; три года, равные опозданию в два лета и десять лун. До меня дошел шепоток юмбо, которому тоже шепнул юмбо, которого нашел тоже юмбо, услышавший это от Бунши, которая сама так и не удосужилась мне сказать, что мальчик у них пропал.

Поэтому, когда ко мне с рассказом приходит Нсака, я вначале ничего не говорю. Мальчика они теряют до того, как мать дает ему имя, значит, сейчас ему уже три года, если он среди живых. Прояснить его местонахождение в Малангике – туннельном городе и тайном подземном рынке ведьм – Бунши не пробовала, и понятно почему. Она знает, что, если туда хотя бы сунется, любой некромант посильнее схватит ее в ловушку и продаст целиком или по частям, повышая цену за каждый отрезанный кусок, пока она жива и пищит. Мне же не нужно и подсказывать, что если ребенок пропал, то это первое место, где его искать. Поэтому, прежде чем отплывать из Лиша, я направляюсь именно туда, в место над Кровавым Болотом, пониже Увакадишу – узнать, что же сталось с тем безымянным мальчиком.

– Ты уже не первая спрашиваешь, – говорит мне человек, который силой заклинания переворачивает телеги, а зелья обращает в игрушки и украшения. – Был тут еще один – не мать, а как бы, по его словам, действует от ее имени, не человек, а скорее змей; подошел и говорит, что ищет мальчика без имени и того, кто его продавал. Я, честно сказать, таких людей не видел, но слышал про них. На вид он как бы и человек, с руками и ногами, но всё можно понять по тому, что глаза у него светлее, чем у окружающих, а кожа холоднее талой воды, и язык, поди ж ты, раздвоен. Но не оборотень, а мужчина – хотя, опять же, об одежде переживать не надо, а эта штука у него в промежности вот уж и впрямь третья нога. Каждые две луны этот змей-человек сбрасывает кожу, язык у него раздвоен и кровь холодна.