Глаз широко открыт, но зрачка в нем нет. Руки толстые, бедра крупные, но живот несоразмерно мелкий. Нет и рта, а на его месте что-то вроде хвоста толщиной с кулак. Спиной он припал к прокладке из сухой травы. Поначалу я вижу его как бы в тенетах, но секунды через три или четыре различаю, что всё это веревки. Ими обвязаны его шея, руки, ноги, а с ними ступни, пальцы, запястья, голени; по отдельности и вместе, все они привязаны к веревкам, и каждым своим шевелением приводят в движение что-нибудь в доме. Челюсть мне никто не сжимает, поэтому она свободно свисает чуть не до пола. Я отступаю почти без всякой мысли, но как раз на приближении к окну это существо – иначе назвать сложно – тянет свой средний палец, будто подзывая, и на моих глазах окно открывается. Ко мне тут же возвращается голос Королевы и ее слова: «Долинго крепок не заклинаниями и искусством, а железом и веревками». Перед собой я вижу мужчину, но слышу женщину, которую слышала когда-то однажды, но не узнаю ее; или знаю, но не помню. Не эта Королева, но кто-то другой задает вопрос: «Если веревка тянет собой всё, то что тянет за веревку?» Снаружи ветер проскальзывает в окно и обдувает существу кожу, что повергает его в панику. Комната теряет свою прохладу и приходит в неистовство: окна бестолково открываются и закрываются, дверь распахивается и захлопывается, стол отлетает то в одну сторону, то в другую. Человек или, точнее, существо, которое я вижу, до сих пор ни разу не чувствовало ветра. Не знаю как, но моя последняя трапеза растекается лужей по полу, во рту стоит рвотная горечь, а горло дерет. Снова подкатывает рвотный позыв, но в животе уже пусто. С потолка спускается ведро и, накренясь, выбрасывает воду прямо на пол. Я едва успеваю отпрыгнуть. Доски в этой части пола расходятся, переворачиваются, чтобы слить воду, после чего выпрямляются как ни в чем не бывало.

Я хватаю свою поклажу, забрасываю на лошадь и уезжаю, надеясь, что безвозвратно.

4. Волк и птица-молния Lgegenechi o maza okawunaro

4. Волк и птица-молния

Lgegenechi o maza okawunaro

Двадцать один

Двадцать один

Мальчонку они теряют.

Та черная сука и они все теряют мальчика. Такая вот печальная весть для некоторых, а может, и для многих, но я, уж простите, просто покатываюсь со смеху. Когда живешь долго, как я, мало что не оказывается смешным – даже горе, жестокость или утрата. Ибо истина в следующем: между богами и принцессами, королями и вельможами это всё игра, и как тут не смеяться, когда кто-нибудь из них ее профукивает? А эта водяная, с этими ее замашками насчет суждений характеров, вот так взяла и отдала ребенка, а затем объявила его потерянным. Хотя нет: похищенным, потому что даже у нее слово «потерянный» так или иначе увязывается со словом «утраченный», то есть мертвый. Говорят, на мальчонку обрушились дурные обстоятельства, как будто их не обрушили на него чьи-то ручки.