Остальные замерли, молча уставившись на него: Моллой с ладонью на наушниках, Гриер, смотрящий на экран с ровными светящимися линиями. Немая сцена продолжалась несколько секунд. Мериньяку казалось, будто он нарушил какое-то исключительно серьезное правило профессионального этикета, переступив границу, о существовании которой даже не догадывался.

– Я сказал, что слышу ее, – повторил он. – Это началось, когда ты стала произносить слова во второй раз.

Моллой смотала провода с зондами. Гриер щелкал тумблерами, отключая гудящие приборы, пока волокуша не погрузилась в темноту.

– Никто ничего не слышал, – спокойно сказал Гриер.

– Вы не слушали. Голос идет не через наушники Моллой и не через приборы на волокуше. Он вокруг. Здание поет. – Мериньяк нахмурился под маской. – Его можно услышать. Если напрячь слух. Оно поет. Женским голосом. Слов нет, только звуки… теперь-то вы слышите?

– Ничего такого нет, парень, – тихо сказал Гриер. – Просто дождь на верхних уровнях, свист ветра в каналах… Те же самые звуки, что были тут, когда мы пришли.

– Оно поет. – Мериньяк кивнул на зеленую женщину. – Она поет. Это ее голос проникает в ткань здания. – Его тон стал злее. – Она поет! Только не говорите, что не слышите. Ее голос столь же прекрасен, как и она сама. Еще прекраснее! Она напоминает мне…

– Гриер, проверь его шланги, вдруг он их перепутал. Похоже, наш Небесный мальчик надышался испарений.

– С моими шлангами все в порядке и с головой тоже. Я прекрасно себя чувствую и знаю, что именно я слышу. Хватит притворяться, будто сами ничего не слышите. Она общается с нами единственным возможным способом.

У Мериньяка не было причины лгать. Если сперва он сомневался в собственных чувствах, когда музыка впервые возникла на фоне шума дождя и ветра, то теперь она заполняла его душу. Женский голос пел длинную повторяющуюся фразу, с каждым разом уходившую, подобно винтовой лестнице, на все более головокружительные высоты самовыражения. Она была полна горькой тоски и экстаза, отчаяния и исполнения желаний, надежды и безнадежности. Эмоции теснились, подпирая друг друга, и, когда Мериньяк уже мог поклясться, что предел достигнут и его разум более не выдержит, все продолжалось по-прежнему. Да, это было мучительно, но такие муки он был готов с радостью терпеть до скончания времен.

Красота в своем самом чистом виде никогда не знала жалости.

– Нет никакой музыки, – сказала Моллой, и на этот раз в ее голосе слышалось скорее беспокойство, чем насмешка. – Ничто никуда не проникает, Мериньяк. Просто тебе кажется, будто ты что-то слышишь…