Он понимал, что его поступок не останется без последствий, причем весьма серьезных; и чтобы их уладить, требовались все его умственные способности. Нужно сочинить достаточно правдоподобную историю про несчастный случай с Моллой и Гриером, которые были так добры к нему, новичку. Не слишком ли они спешили, позабыв об осторожности? Да откуда ему знать? Он впервые держал в руках огнемет.

Но об этом можно будет подумать потом. Главное, что музыка не смолкла. Она столь же прекрасна, как и в тот момент, когда впервые его коснулась; более того, теперь он единственный ее слушатель.

– Сделаю все возможное, – уверенно заявил Мериньяк. – Даю слово. Можешь так петь и танцевать вечно, а я постараюсь, чтобы никто не смог тебе помешать.

Музыка изменилась, хоть и едва заметно. В ее проникновенном, берущем за душу мотиве исчезли возвышенные ноты, зато появилась задумчивость, мимолетное сомнение вместо радостной уверенности в себе. Фантомы замедлили движение и снизились по спирали. Топливо почти сгорело, и по черным грудам лишь изредка пробегали тлеющие голубые огоньки. Казалось, фантомов притягивают сгоревшие тела, но стоило им протянуть руки и коснуться пепла, как любопытство сменялось чем-то иным. Они содрогались то ли от удивления, то ли от отвращения и начинали взволнованно выписывать круги. Изменилась и музыка – неуверенность уступила место бессилию, упадку. Наконец мелодия запнулась и смолкла, и в последних нотах уже не было никакой гармонии – это больше походило на завывания баньши, чем на хор ангелов.

Зеленые фантомы закружились быстрее, а затем втянулись внутрь спрокера. Мериньяк остался один в полной тишине.

Снова подойдя к зеленой женщине, он, как и прежде, наклонился, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Ее взгляд все так же уходил в сторону, будто повинуясь некой совершенно иной геометрии, чем та, что существовала в реальности. Мериньяк увидел, что на ее лбу не осталось никаких следов прочерченной им борозды. Полностью затянулись и другие отверстия от сверла.

Он решил, что в выражении ее лица что-то изменилось. Если прежде в ускользающем взгляде чувствовалось кокетство, то теперь он был полон тревоги. Перемена была едва заметной, как и та, в музыке, но не обратить на нее внимания Мериньяк не мог.

Казалось, она осуждает его, выражая разочарование, неодобрение, может быть, даже отвращение.

– Нет, – сказал Мериньяк, держа ее лицо в ладонях и пытаясь заставить ее взглянуть на него. – Нельзя, чтобы твоя музыка смолкла. Только не после того, что я для тебя сделал. – В его голосе зазвучала мольба. – Спой еще. Пусть они снова из тебя выйдут. Хочу услышать пение и увидеть их лица. Одного раза было мало!