Сейчас я не помню, помог ли мне этот способ, но в ту ночь впервые за долгое время мой сон ничто не тревожит. А со следующей недели я начинаю ходить к поведенческому терапевту, который учит меня, как справляться со страхом и стрессом.

Со временем ночные кошмары начинают приходить все реже и реже, но мне хватает кошмаров в реальности: сначала аварии с Энни и Эмили Коннорс, а потом – смерти родителей.

И сейчас, в закусочной, застыв в этой кромешной тьме, я вдруг задумываюсь: а каково было бы жить в этой промежуточной зоне? Тишина и прохлада, стоящие здесь, не пугают, не излучают злобу. Скорее… безразличие. Словно им неважно, что случится со мной и с этим миром, потому что тьма останется: такая же холодная, бесчувственная и вечная.

Но я вспоминаю слова мамы. Она ведь сказала, что я смогу выбрать правильный путь. Просто нужно принять решение.

Я сосредотачиваюсь на Хлое. Вспоминаю восторженный блеск ее глаз, вкус ее губ, ее наглую самодовольную улыбку и вдруг срываюсь с места и несусь среди потоков.

Я тону, плыву и лечу одновременно. И понимаю: если сейчас не решусь, то застряну, потеряюсь здесь навсегда. Поэтому я тянусь в поток…

И натыкаюсь на что-то твердое.

Ладонь Хлои.

Я тяну ее за собой, и мы вместе бросаемся бежать прочь.

– Не оборачивайся, – говорю я на пути к двери, но поздно: Хлоя уже оглянулась.

– Ничего страшного, – говорит она. – Там никого нет.

– А Суон с близнецами? – спрашиваю я, и мы вместе распахиваем двери закусочной и вырываемся на улицу.

– Пропали, – говорит Хлоя. – Я только обернулась, а их уже нет.

Мы бежим, не сбавляя скорость, пока не добираемся до машины.

– Ты не заметила в закусочной ничего… странного? – спрашиваю я, занимая пассажирское сиденье.

Хлою трясет, но она садится за руль и заводит машину.

– Не заметила, но… почувствовала.

– Что?

– Не знаю, но мне было дико страшно.