Вот солдат-тиррен с ровно снятой макушкой: будто деревянной фигуре стамеской стесали голову. Рядом – его соратник, чьи ледяные губы плотно сжаты, но рана на горле широко раскрыта, и солдат как бы смеётся вторым ртом, который ему прорезал Акрион.

Вот консул Тарций со вспоротым животом. Из разреза свисает петля кишок, и Тарций безучастно поддерживает собственные внутренности, словно подол тоги…

Акрион смотрел.

Шёл дальше.

Смотрел опять.

И опять следовал за Гермесом.

А они все встречали его тусклыми, заледеневшими глазами, и Акрион чувствовал на себе их взгляды даже тогда, когда очередной мертвец оставался далеко позади.

«Я сожалею, – хотел сказать Акрион. – Я не хотел. Защищался, или был в помрачении, или исполнял волю богов». Но он знал, что слова здесь, в Аиде, значат меньше, чем ничего, и молчал.

И мёртвые тоже молчали. Приветствовали его молчанием, молчанием провожали. Молчали вслед.

Акрион не был перед ними виновен. Любой закон оправдал бы того, кто убивал, защищая собственную жизнь. «Нет свыше нам запрета злом за зло платить», – кажется, это говорил Кадмил.

Только вот даймоний – совесть Акриона, голос божественного начала – нашёптывал обратное. Что зло – это всегда зло. Что отобрать жизнь – всегда дурно, какими бы обстоятельствами это ни сопровождалось. Что ни стражники, ни лудии, ни солдаты не были виноваты в том, что их послали убить Акриона: они так же исполняли чужую волю. И ещё голос не давал забыть о гнусном наслаждении, которое приходило, когда проливалась чужая кровь. Каждый раз.

Тем временем асфодели исчезли вовсе, а земля стала сырой. Гермес взошёл на пологий пригорок и остановился.

Акрион взобрался следом и обнаружил, что стоит на обрывистом берегу реки. Тяжёлые маслянистые волны расходились по воде, пена крутилась в водоворотах, ветер чертил узорчатую рябь на стремнине. Подобно воздуху и земле, вода в Аиде ничем не пахла. Акрион не ощущал ни сладкого запаха влаги, ни затхлого душка тины, ни аромата речных цветов. Это была мёртвая река.

– Ахерон, – подал голос Гермес. – Поток скорби. Покойники, испившие из Леты, теряют память о прожитых годах. Забвение – благо. Но это благо – не для всех. Те, кто не заслужил забвения, попадают сюда. На берег Ахерона.

Акрион всмотрелся вдаль. Посредине течения виднелся островок. А на островке…

– Подойдём ближе, – пригласил Гермес. – Путь наш почти закончен.

Осторожно ступая по волглому берегу, Акрион поравнялся с каменистым островом, торчавшим из воды. Там стоял человек, прикованный за лодыжки цепью к каменной тверди. Вода омывала его ступни, над головой раскинуло ветви дерево. С ветвей свисали яркие плоды, неуместные здесь, в стране смерти: фиолетовый восковой инжир, тугие гроздья винограда, глянцевые маслины. На глазах Акриона прикованный человек потянулся к плодам – робко, безнадёжно. О, как он был худ и истощён! Обтянутые кожей, топорщились рёбра, ходили ходуном куцые крылья лопаток, вздувались мослы локтей.