– Наверное, да. Только я, видно, не умею с ножами… – Акрион смешался. Было стыдно от ерунды, которую наговорил, и страшно – от того, что ещё собирался сказать.

Гермес ждал, скрестив руки на груди. Казалось, он мог простоять так вечно.

– Так или иначе, мне не место на Олимпе, – закончил Акрион. – Но я… Я хочу говорить с Аидом.

– С Аидом? – Гермес отчего-то перевёл взгляд поверх головы Акриона. Всмотрелся вдаль. – Владыка Аид не разговаривает со смертными.

– Я должен его увидеть, – обмирая от собственной наглости, настаивал Акрион. – Хочу просить за отца и мать.

Гермес развёл руками:

– Бессмысленно. Хозяин царства мёртвых не знает жалости. Не умеет он жалеть.

– Всё равно, – упрямо сказал Акрион. – Нужно попытаться. Хотя бы попытаться. Можешь провести к нему? Прошу, тебя ведь недаром зовут Душеводителем!

Гермес закинул сумку с лирой за спину. Вздохнул.

– Не знаешь ты, о чём просишь, – сказал он. – Но да, я помогу.

Они принялись спускаться вниз по течению Ахерона, оставив позади Ликандра и Семелу. Временами на пути попадались другие души, и для каждой была уготована своя пытка. Тут был человек, облепленный ядовитыми мухами, которые прогрызали кожу и откладывали яйца в плоть. Был другой, наполовину обращённый в дерево, чьи ноги-корни гнили, погруженные в болото нечистот. Были прочие – те, кто горели, задыхались, утопали, и не могли сгореть, задохнуться или нахлебаться воды так, чтобы умереть, наконец, окончательно и получить покой.

Но больше всего Акриона поразила участь неведомого старца, который сидел перед мешком соломы и плёл из неё бесполезную хрупкую верёвку. Распухшие, покрытые волдырями руки двигались механически, взгляд был рассеянным и обращённым в себя. Позади старца стоял отвратительного вида осёл и пожирал только что сплетённую верёвку, ненасытно жуя и скаля острые, загнутые, совершенно не ослиные зубы. Когда Акрион проходил мимо, то услышал, как мученик бормочет под нос. «Леокадия, Леокадия, – всхлипывал он. – Родная, душа моя, прости, прости!» Кем приходилась старцу та Леокадия, отчего он молил о прощении, зачем тут была верёвка с чудовищным ослом? Неведомо это было и пугало оттого ещё сильней.

Река становилась шире и полноводней, души встречались всё реже, а почва утратила влагу; напротив, при каждом шаге поднимались облачка пыли, и казалось, что это тени путников оживают, пытаясь следовать за ними. Затем стали попадаться каменные осыпи, большие и малые, и вскоре земля исчезла под покровом гранитных обломков, которые коварно подстилались под ногу, с тем чтобы в последний момент вывернуться. Скалы по берегам вздымались выше и выше, порой оставляя взору только узкую полоску серой пустоты над головой. Пустота эта отражалась в речной морщинистой глади, и казалось, что скалы, несмотря на свою жестокость, безопаснее, чем две полосы небытия, что слепо таращились на Акриона сверху и снизу.