Акрион стиснул зубы. «Ошибка, – подумал он. Мысль была тяжёлой, как камни, из которых силился построить башню несчастный Пирос. – Ошибка! Все мои геройства. Все путешествия, все старания. И вся жизнь».

Тусклый свет Аида стал ещё слабей. Акрион опустился на землю, прижал ладони к груди, чтобы ощутить, как бьётся сердце. Но, конечно, ничего не ощутил. Он тоже был мёртв, как и родители. «Ошибка. Ошибка. Опоздал, навсегда опоздал, совсем!»

Двигаясь по-прежнему неторопливо, Гермес скинул с плеча сумку и достал лиру: потертый черепаший панцирь, натянутые на тростниковую раму жилы. Инструмент, сработанный грубовато и прочно, выглядел очень старым. Старинным. Возможно, это была самая древняя лира на земле.

– Мы уже готовы отправиться на Олимп, – сказал божий вестник Акриону, скорчившемуся на песке, – но, наверное, ты ещё хочешь побыть здесь, с родителями. Не спеши. Я пока сыграю песню. Она без слов, но так даже лучше.

Он начал тихо наигрывать мелодию, печальную и простую. Отчего-то казалось, что песня была такой же древней, как лира. Одна из первых на свете.

Акрион, не отрываясь, смотрел на родителей, но видел их не такими, как сейчас – измученными, бледными тенями. Он видел отца, смеющегося, полнокровного мужчину: как он радуется первенцу, поёт ему песни, качает на колене. Мастерит сыну лук, подсаживает на лошадь, учит ездить верхом. Возится с карапузом, поддаётся в шутливой борьбе.

Он видел мать: как она берет на руки орущий, замотанный в пеленки комок и впервые прикладывает к груди. Баюкает в колыбельке. Учит разговаривать. Учит ходить на поляне в царском саду, между огромных задумчивых дубов. Купает в бронзовом чане и хохочет вместе со служанками, когда мальчик брыкается, обрызгав её.

Как же они были молоды и прекрасны. Как любили сына. Как любили друг друга.

Мелодия смолкла, и видение растаяло в мёртвом воздухе.

– Время явиться на суд Аполлона, – сказал Гермес, поднимаясь с валуна и пряча лиру в сумку. – Пойдём, дитя.

Акрион качнул головой:

– Не пойду. Не могу идти.

– Придётся. Сам видишь, здесь – обитель страданий. Единственный способ выбраться отсюда – предстать перед Фебом. Иначе останешься тут навсегда.

– Не могу я предстать перед Фебом, – сказал Акрион, сердито вытирая щёки. – Мне всё теперь ясно. Мой даймоний... Даймоний всегда знал, что я – убийца, а разум вроде как искал оправдания… А, не важно.

Гермес кивнул, словно подбадривая.

– В общем, разуму я больше не верю, – Акрион скрипнул зубами. – Он вечно врёт, а даймоний говорит правду.

– Ложь и разум родились одновременно, – признал Гермес. – Но разум – как нож. Способен приносить и пользу, и вред. Может прокормить, а может и убить. Вопрос в том, как им пользуешься.