— И то дело, — я помог вернуть повреждённый стол на место, расставить стулья, пока Краснов возвращал на место чайник и чудом не разбившийся графин. Куски поломанной мебели просто сгребли в угол. Тут в дверь постучали.

Краснов впустил невысокого, темноволосого с проседью на висках, мужчину в санитарном халате, чистом, но местами порыжевшем от многократной варки в хлорном растворе.

— Добрый вечер, — поздоровался незнакомец, в котором я с трудом, но узнал секретаря подполья Добрякова. В сети со Сталиной Моисеевной нам попадались лишь его послевоенные фотографии.

Примечательное лицо: высокий лоб, крупный мясистый нос, тонкие чувственные губы и неожиданно большие уши, плотно прижатые к остриженной на лысо голове. И взгляд, спокойный, внимательный, оценивающий. Через стёкла круглых роговых очков, перевязанных на переносице бечевой, без одной дужки, которую заменяла ладно скрученная медная проволока.

— И вам, Захар Степаныч, доброго вечера, — вернул я приветствие вошедшему.

Санитар пододвинул ногой стул и уселся на него, коротко взглянув на Краснова, но обратился в первую очередь ко мне.

— Всё, что вы сообщили Семёну и то, как проявляете осведомлённость обо мне и моих товарищах, ещё не повод принимать вас с распростёртыми объятиями, Теличко. Если вы действительно из разведки, то должны нас понять.

— Что ж, резонно, Захар Степаныч. Тот объём информации, что я выдал старшему писарю при определённых усилиях, затратах времени и сил мог бы быть добыт как специалистами из абвера, так и гестапо. Вопрос только, с какой целью? Внедриться в лагерное подполье? Чтобы выявить участников и отправить в концлагерь? Так не проще ли мне было составить список основных членов «Союза сопротивления» и передать его гауптману Кригеру? А не придумывать сложную многоходовочку с писарем-евреем?

— А вы можете? — несмотря на внешнее спокойствие, голос Добрякова дрогнул.

Вместо ответа, я молча, под напряжёнными взглядами подпольщиков вытянул из куцей стопки на столе клочок желтоватой бумаги, взял карандаш из латунного стаканчика и печатными буквами набросал тридцать фамилий с инициалами. Затем также, не говоря ни слова, протянул его Добрякову.

Тот, пробежав глазами список, поджал губы и, аккуратно смяв в кулаке бумажку, засунул её в карман халата.

— Чего вы хотите, Теличко? — взгляд его был всё так же спокоен. Голосу вернулась уверенность. Н-да-а… Железный мужик. Память услужливо подбросила информацию о его краткой биографии.

Выходец из семьи профессиональных революционеров, вступил в партию эсеров, уже в пятнадцать лет — революционный красногвардеец, в шестнадцать — балтийский матрос, Бутырка, тиф, чахотка, переход к большевикам, занятия живописью, в двадцать один снова Бутырка, но уже одиночная камера и так далее.