Старый жрец наносил неотразимые удары парой топоров – он успел вернуть себе второй, презрительно отброшенный Синном, – и его морщинистое лицо застыло в сосредоточенности последнего служения. Эла же словно танцевала, широкими взмахами серпов мешая неббарим приблизиться на расстояние удара. Рук бился, как делают нелюбимую работу: приоткрыв рот, выполнял ложные выпады и прощупывающие удары, дожидаясь слабины.

Я бездействовала. Мне не меньше других хотелось убить это существо; даже не пройдя Испытания, я могла принести богу хоть эту последнюю жертву. Однако во мне расцветала мысль – жаркое, устрашающее предчувствие, что я чего-то не вижу, не вполне понимаю. Пытаясь осмыслить этот трепет в груди, я не сводила глаз с Элы – она в бою улыбалась, смеялась, каждая черточка ее тела светилась радостью.

Вот такой мне хотелось быть – такой, как она. Я устала сомневаться в собственном сердце, взвешивать свои чувства на купеческих весах. Мне хотелось быть полной, яростной, свободной. Хотелось до боли, и эта боль приковала меня к месту, пока жрица вихрем кружилась в экстазе божественного служения. Меня приковало к месту, когда я могла бы помочь.

Это случилось между двумя ударами сердца – пока неутомимая мышца в моей груди сокращалась, чтобы в миллионный или миллиардный раз прогнать кровь по жилам. Я и сейчас не могу в точности объяснить, что произошло. Коссал напирал, теснил врага. Казалось, Синн сдает. Рук атаковал его с одной стороны, Эла с другой. Он был у них в руках, и тут, быстрей, чем лопается тетива, неббарим рванулся вперед, проскользнул в чуть заметную щель обороны старого жреца.

У Коссала раскрылось горло, красная струя хлынула на землю.

Он еще стоял, держался, глядя вдаль, словно видел приближение своего бога по водам, по камышам и тростникам. Для меня он был еще жив, еще боролся, но наша мысль не поспевает за действительностью. Ананшаэль явился, невидимо для нас развоплотил жреца и ускользнул прочь. Коссал так и не упал. К тому времени, как тело ударилось оземь, его уже не было.

Эла разом выдохнула, словно от удара кулаком в живот. И распрямилась, выпустив из широко открытого рта финальные, полные муки и восторга такты Антримова хорала. В тот миг, увидев жрицу такой – потрясающей и окровавленной, великолепной, но смертной, ограбленной, но радостной, – я наконец постигла любовь.

Она мне говорила, но я не могла понять, не могла поверить, пока не увидела ее перед телом любимого человека – прямой, поющей, не утратившей с его уходом ни крупицы себя. Этого урока я не сумела бы выучить, хоть целую вечность вглядываясь в собственное сердце, хоть миллион ночей сражаясь с Руком или ощущая его движение в себе: любовь – не застывшая вечность, а радость в блаженном мире несовершенства. Чтобы что-то удержать, неизбежно приходится отпускать, а чтобы любить, надо уметь то и другое.