Просьба обрушилась на него, словно поток ледяной воды.

Она просила его убить ее, а ему казалось, будто в ее груди бьется его собственное сердце. Он хотел было отказаться, но она не сводила с него глаз, и он понял, что эту битву он проиграл еще до ее начала. Поэтому он прижался лицом к ее пышущей жаром шее и прошептал обещание.

* * *

К утру дождь совсем перестал, оставив после себя обманчиво веселое сапфировое небо над их головами и затопленный мир под их ногами. Ни Малик, ни Карина не упоминали о данном Маликом обещании – Карина берегла силы, а Малик боялся, что не выдержит и скатится в бесплодный спор. Вместо этого, чтобы она не поддавалась сну, от которого могла и не пробудиться, он рассказывал об Обуре.

– Его называют желтой жемчужиной Эшры, – говорил он, и Карина кивала – насколько это у нее получалось в одеяле, в которое Малик завернул ее, чтобы уберечь от горного ветра. – Все здания в центре города выкрашены в разные оттенки желтого цвета, поэтому издали кажется, что на склоне горы горит солнце. А запах! В любое время дня кто-нибудь там печет хлеб, и хлебом пахнет на всю улицу. И всегда можно попробовать заполучить кусочек в обмен на сплетню или стихотворение. Эшранцы любят стихи. Говорят, у эшранцев в десять раз больше стихов в голове, чем монет в карманах.

– Это мне нравится, – хрипло прошептала Карина, и Малик пошел быстрее. Он вел дензика под уздцы – тропа стала чересчур опасной, чтобы преодолевать ее верхом. Это быстро истощало его силы, но тревога гнала его вперед. Дождя не было, но температура воздуха резко менялась в зависимости от состояния Карины, и на Малика обрушивались то обжигающая духота, то ледяной холод.

– Когда все закончится, я покажу тебе все самые прекрасные места в Эшре, – обещал он. Может быть, если он надает много обещаний, они похоронят под собой то единственное, которое нависало над ними обоими.

С каждым шагом двигаться вперед было все труднее. Гора пытала Малика, он с пугающей ясностью видел, что силы его на исходе. Он не первый раз поднимался на гору Мираззат, но сейчас, после всех потрясений, он явно был не в лучшей своей форме.

Кто ты? – каждую мучительную милю спрашивала Малика его родная земля. – Сколько ты еще сможешь пройти?

И каждый раз, когда Малик смотрел вниз с обрыва, он слышал в голове голос, убеждавший его сделать шаг, который навсегда завершит его страдания, – долгое падение, затем короткая боль, затем пустота. Голос никуда не делся; наверное, он будет звучать всегда.

Если бы Малик был один, он, вероятнее всего, свалился бы с ног еще несколько миль назад. Но он был не один, и это заставляло его, несмотря на агонию, двигаться вперед.