– Боишься? – спросил он, и ее улыбка погасла.

– Страшно боюсь, – призналась она. – Если я ошиблась и жители твоего города рискнут жизнями зря…

Малик взял ее за руку – его пальцы между ее пальцами.

– Все получится, – сказал он. Она склонила голову ему на плечо, и Малик всерьез задумался над тем, не поцеловать ли ее. Наплевать на болтливых старух. Он вообразил, как целует ее до тех пор, пока она не забудет обо всех печалях, вообразил, как ее руки касаются его живота, спускаются вниз, как они заканчивают то, что начали во сне у реки.

– Мне его не хватает, – вдруг сказала она, разбив фантазию Малика. – Это так странно, разве нет? Я ненавижу Фарида и скучаю по нему. Не понимаю, как можно ощущать и то и другое одновременно.

Малик вздохнул.

– Фарид умеет дать человеку именно то, что ему нужно. Он залезает тебе в голову и настолько искажает твои мысли, что ты начинаешь сомневаться во всем, во что верил. Он сделал это с Ханане. Он сделал это со мной. Ты виновата в том, что не смогла противостоять его влиянию, не больше, чем любой из нас.

Он посмотрел на их сомкнутые ладони – его и ее.

– Но он не держал нож у моего горла, когда я делал то, что делал. Я совершал ради него ужасные поступки – конечно, под его давлением, но по собственному выбору. Но даже тогда, когда я полностью оказался в его власти, он готов был выбросить меня, как бесполезный мусор, когда я проявил слабость.

Карина коснулась его щеки свободной рукой. Малик отдался ласке и подумал, настанет ли такое время, когда он будет видеть ее лицо в мельчайших деталях, освещенное, как сейчас, пурпурным светом драгоценных камней, каждый раз, закрывая глаза.

– Фарид ничего не понимает, – сказала Карина. – Я очень рада, что ты жив. С тобой мир лучше, чем без тебя.

Этот момент казался таким нежным и хрупким – крошечная точка в огромной картине вселенной, но все же кульминация того, что развивалось столетия.

Нет, не совсем так. Возможно, их жизни и переплелись под влиянием не зависящих от них процессов, но сейчас и здесь были просто он и Карина. И ничто больше не имело значения.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Спасибо, что поддержал мой безумный план.

– Если уж бросаться навстречу безвременной смерти, то только с тобой.

Для Малика самой ужасной составляющей его постоянной тревоги было ощущение второстепенности своей собственной жизни. Слишком часто ему казалось, что голос любого другого человека значит больше, чем его собственный. Он так старался разобраться, чего могут хотеть или в чем могут нуждаться окружающие, что у него уже не оставалось сил понять, что нужно ему самому.