…Это платье точь-в-точь повторяло то самое, которое, как долго думала Урсула, было причиной ее несчастья. Она верила, что, не надень она тогда этот наряд, ничего плохого бы не произошло. «Чушь, – сказал отец Лукас, когда она поделилась с ним этими мыслями. – Мужчине, который собирается задрать чью-то юбку, совершенно безразлично, из чего она сделана. Он думает только о том, что под ней».

Как хороший садовник, который срывает плоды с дерева, только убедившись, что они дозрели, отец Лукас постепенно избавлял Урсулу от чувства вины, от тоски, уныния и стыда… Он делал ее свободной. Пускай эта свобода не ощущалась как былая девичья легкость, но она все равно была слаще, чем привкус пепла на губах, оставшийся после того, как Ауэрхан забрал всех ее детей. Почему-то Урсуле казалось, что у нее должны были родиться три девочки и один мальчик. Нерожденные, они теперь следовали за ней по пятам, безмолвно упрекая, что она так и не дала им появиться на свет.

Ее плоть и кровь никогда не увидит солнца, а Зильберрад преспокойно продолжает сеять свое семя. Какая несправедливость! Урсула думала, что при мысли о его возвращении испытает боль, но вместо нее пришло новое неожиданное чувство: предвкушение.

Однако сначала надо было съездить домой. Вагнер прислал за ней карету. Урсуле не хотелось сидеть в душном деревянном коробе, и она устроилась рядом с Харманом на узкой скамье передка. По дороге конюх поделился вестью о возвращении Агаты.

– Добралась, – выдохнул он. – Целехонька!

– Одна? – удивилась Урсула. Новость обрадовала ее – несколько месяцев без Агаты прошли в странной пустоте, как будто она занимала больше места в жизни Урсулы, чем та предполагала. – А как же господин ам Вальд?

– Одна-одинешенька. Сказала, что супружник прибудет через день-другой.

– Как она? Ты же видел ее? Расскажи!

Харман некоторое время помолчал, подбирая слова.

– Побаивается встречи с хозяином: а ну как он второй раз велит ей голову оторвать? Он пока на охоте, но скоро должен быть дома. А она тревожится, хоть и старается не подавать виду. Ты же знаешь, какая она скрытная…

– Знаю, – ответила Урсула и улыбнулась. Теперь замкнутость и нелюдимость Агаты виделись ей чем-то трогательным, а не раздражающим. Многое изменилось с тех пор, как ее воспитанница влюбилась.

– Еще эти комиссары чертовы чуть ей хребет дубинками не сломали, – помрачнев, добавил Харман. – Ходит с трудом, но дитя при ней.

Ледяная игла кольнула сердце Урсулы. Но, оказалось, уже не так больно. Ко всему можно привыкнуть.

* * *

Меньше всего Урсула ожидала, что Агата ее обнимет. Но та проковыляла к ней через всю кухню и заключила в объятия. На щеках играл румянец. Живот еще не выдавался, но грудь уже налилась тяжестью и выпирала над корсажем. В фигуре и манерах не осталось ничего девичьего, только крепкая женская красота – уверенная, напористая.