— Вот и славно! — Шарур поклонился ей. — Я у тебя в долгу. — Хаббазу тоже поклонился Нингаль. — Мы все у тебя в долгу.

— Ну, я пока еще не уверен, что я кому-нибудь должен… — проворчал Димгалабзу. Он повернулся к Нингаль. — Дочь моя, почему ты согласилась спрятать эту вещь, чем бы она ни была, в нашем доме? И почему ты мне не рассказала?

— А как бы я тебе рассказала, если ты в это время воевал, отец? — Нингаль выглядела, как образец послушания и невинности, если не считать озорного блеска в глазах. — А потом не зря ведь говорят, что если женщина покидает дом своего отца, она обязана во всем повиноваться мужу. Шарур почти мой муж, вот я и послушалась его в твое отсутствие. Он же не просил у меня ничего такого!

— А мать? Почему у матери не спросила? — настаивал кузнец.

— Ну, отец, Шарур же просил меня никому не говорить. Как же я могла его ослушаться? — Нингаль говорила, как примерная невеста. — Если бы я его не послушалась, это же было бы против правил!

— Ладно, ладно, ты еще не жена ему, — недовольно остановил ее Димгалабзу. — Ты пока живешь в моем доме, вот когда перейдешь в дом Эрешгуна… — он пробормотал что-то неразборчивое. — Оставим это. Можно долго спорить, но толку не будет. И так уже вон что творится в моем собственном доме!

— Думаю, что как только мы поженимся, все опять придет в порядок, — решил успокоить будущего тестя Шарур. — Все станет мягким, как глина, гладким, как каменное масло.

Теперь уже расхохотались все. Только Шарур и Нингаль стояли с недоумевающим видом.

— Оставим это, — Димгалабзу все еще похрюкивал от смеха. Он повернулся к дочери. — Значит, ты послушалась этого парня? Не удивительно. Слова у него мягкие, как глина, и гладкие, как каменное масло.

— Не смейся над ним, отец! — робко попросила Нингаль.

— А зачем еще нужен молодой парень, если не для насмешек? — Прежде чем Нингаль успела ответить, он поднял руку предостерегающим жестом, останавливая ее. — Посмеялись и хватит. Значит, ты сделала, как он велел, и спрятала эту… вещь? Ну так пойди, найди ее и верни ему, чтобы он забрал ее отсюда, и мы все дружно забудем, что она когда-то была здесь.

— Конечно, отец. — Нингаль взяла скамью и отнесла его к стене, на которой висело несколько полок. До самой высокой не доставал никто в доме, так что приходилось пользоваться скамейкой. Вот на этой полке, в глубине, и стояла чашка Алашкурри. Нингаль достала ее, далеко вытянув руку, и принесла.

— Ну-ка, покажи, — прогудел кузнец. Нингаль взглядом спросила разрешения у Шарура, и после его кивка передала чашку отцу. Кузнец осмотрел ее и вернул дочери. — Я-то думал, на ней полно золота и серебра, и еще камешков драгоценных, а тут… Из-за чего столько суеты? Какая-то чашка из чужих земель из обычной глины… Дешевка!