Гашпар склоняется над потоком рядом с нами и наполняет одну из фляг из телячьей кожи, притороченных к седлу его коня. Котолин снова распрямляется, отирая рот, и смотрит на него с угрозой.

– Итак, Охотник, – начинает она. – Что тебе предложили в обмен на помощь волчице? Не думаю, что Ивике есть особо чем торговаться, кроме как собственным телом.

Не знаю, говорит ли она о моём мизинце или о чём-то ещё, но Гашпар краснеет от лба до подбородка. В любом случае её колкие слова заставляют меня на миг пожалеть, что я не бросила её умирать в Кирай Секе.

– Он – не Охотник, – огрызаюсь я. – Он – принц. Барэнъя Гашпар. И знаешь, что бы сделал с тобой его отец, если бы Гашпар не помог мне спасти твою жизнь? Он вырвал бы тебе все ногти, чтобы украсить свою корону, а потом перерезал бы тебе горло на полу своего пиршественного зала.

Котолин судорожно вздыхает; она выглядит не настолько подавленной, но это лучше, чем ничего.

– И всё же, какая выгода принцу от спасения волчицы?

Меня мутит, но я рассказываю ей всё: о том, как принесла королю обет, о графах и Охотниках, о Нандоре. В своём рассказе я опускаю всё о Йехули и моём отце – слишком больно говорить об этом вслух, и к тому же, расскажи я, это было бы предательством. Эти мгновения предназначены для меня одной, драгоценные, как последний уголёк на ложе из пепла. И я не могу проглотить стыд оттого, что оставила их за спиной. Когда я говорю о Нандоре, Котолин поджимает губы.

– Я пыталась убить его, – говорю я, поднимая свою четырёхпалую руку. Голос у меня дрожит. – Его кожа была сожжена до самых костей. Его кровь пролилась на пол. Но он просто помолился – и снова стал целым и невредимым.

И у него не было ни шрамов, ни следов жертвы, которые могли бы даровать ему такую силу. Всё, о чём я могу думать, – это его глаза, края которых всё ещё льдистые, белые, сияющие памятью о его смерти. Возможно, тот чёрный безмолвный миг, в который его сердце перестало биться, прежде чем Иршек вытащил его из воды, даровал ему большее благословение, чем любая пролитая кровь. Возможно, то, во что он верит о себе самом, – правда. Когда Вильмёттен обманул смерть, это тоже сделало его бессмертным, почти божеством.

– Если он настолько могущественный, не очень удачное решение – оставлять короля без охраны в ваше отсутствие, – замечает Котолин. – Что помешает Нандору занять трон прямо сейчас?

– Я, – отвечает Гашпар. – Если он займёт трон, пока я ещё дышу, он подорвёт сами основы всего того, за что борется. Патрифидский закон постановляет, что трон должен занять старший сын, законный. Но даже если он убьёт меня, его правление будет запятнано сомнениями и неуверенностью. Чего он действительно желает – так это того, чтобы я добровольно отступил, а затем прожил остаток жизни в изгнании и безвестности, пока он не убьёт меня уже позже, когда все забудут обо мне.