Ночь накрывает наш клочок леса, словно в отместку, быстро накидывая на нас непроглядный чёрный покров. Как только солнце садится, мы согреваемся, ещё несколько пьянящих, украденных мгновений, прежде чем приходится затушить огонь. Люди Нандора увидят его свет за много миль. Котолин предлагает нести дозор первой, так что я устраиваюсь под изгрызенным зимними холодами деревом и прижимаюсь спиной к его замёрзшей коре. Сон кажется одновременно неизбежно заманчивым и совершенно невозможным.
Не знаю, сколько проходит времени, пока Гашпар не присоединяется ко мне. Его сапоги хрустят по инею. Над нами лишь россыпь драгоценных камней звёзд и бледный рог луны. Его лицо сохраняет этот скудный свет, насколько возможно, – серебро на щеках, изгиб носа, жёстко очерченная челюсть. Он стоит передо мной и не говорит ни слова. Я поднимаюсь, стряхивая снег с юбок.
Мне так много нужно ему сказать, и в то же время – совсем нечего. Наше дыхание вырывается кружащимися облачками. Слова складываются в моём сознании, звучные и яркие.
– Хочешь послушать историю?
Истории всегда начинались в темноте. Шестипалые руки Вираг создавали марионеток из теней, которых не умели делать остальные: ястребов-турулов, овец рацка, оленей с огромными костяными коронами. Мы смотрели, как их силуэты танцуют на тростниковой крыше её хижины, огонь согревал наши щёки. Волосы у нас были растрёпаны, глаза дико блестели, а из носа текло от холода. Воспоминание на миг пугает меня, заставляя что-то глубоко внутри сжаться от боли.
Гашпар медленно моргает:
– Хорошо.
– Я расскажу тебе о Вильмёттене и его пылающем мече.
Даже само имя «Вильмёттен» оставляет кислый привкус, когда я вспоминаю о теле Нандора, всплывающем из-подо льда – точно так же, как бард выбрался из Подземного Мира.
– Мне кажется, я эту историю уже знаю, – говорит он. – Моя кормилица знала бессчётное число историй, и это была одна из её самых любимых.
– Твоя кормилица была язычницей?
– Конечно нет, – отвечает он. – В её рассказе Вильмёттен молился Принцепатрию об оружии, с помощью которого можно победить всех врагов-язычников Ригорзага и всех неверующих в мире. И тогда Крёстный Жизни даровал ему нерушимый клинок, который загорался, если поднять его к свету солнца.
В тот миг мне хочется сказать ему, что так неправильно, что Вильмёттен был