Закатываю глаза и отворачиваюсь.

– Потому что боги непременно разгневаются на того, кто это сделает, – продолжает Котолин. – Я могу вынести немного ярости Иштена, но ты уже и так наполовину проклята, и я не пожелала бы тебе нести бо́льшее бремя.

Моё тело напрягается, но я не сплёвываю в ответ и не мрачнею. Насколько я могу судить, это – такой её способ выразить доброту.

Пока Гашпар поит и седлает лошадей, я ломаю большую палку с искалеченного дерева и натачиваю один из её концов. Затем нахожу чистый участок снега и начинаю выписывать на нём буквы. Начинаю со своего имени, и узнавание пропитывает меня до костей, как хорошее вино. Затем пробую ещё рийарский. Я никогда не видела большинство слов, но могу сопоставить звуки с буквами. Котолин наблюдает за мной с холодным сдержанным интересом, но Гашпар подходит и смотрит на слова мне через плечо.

– Это тебя отец научил? – спрашивает он.

Киваю. Сосредоточившись, выцарапываю его имя на снегу. Г-А-Ш-П-А-Р. Кажется, я правильно написала.

Гашпар улыбается, закусывая губу.

– Ты пишешь почти так же хорошо, как мой младший брат.

С силой толкаю его локтем в бок.

– Если ты научишь меня, как писать правильно, я научу тебя стрелять из лука не хуже любого неуклюжего однорукого ребёнка в Кирай Секе. А это, пожалуй, лучшее, на что ты способен.

Гашпар смеётся. Котолин тоже смеётся, как самодовольная белая птичка на ветке.

Мы собираем наш лагерь, закапываем оставшийся от костра пепел, засыпаем снегом тёмные пятна, оставленные нашими спящими телами. Но я медлю, прежде чем стереть слова, нацарапанные в инее. Некоторое время я стою там, и ветер гонит с севера лёд и резкий сосновый аромат. Смотрю на наши имена, написанные рядом, и они – ярче и яснее всего на свете.

Глава двадцать вторая

Глава двадцать вторая

Тундра простирается перед нами, словно длинная полоса серебряного неба с облачными холмами снега. Я насчитала шесть дней с тех пор, как мы покинули Кирай Сек, и настоящее небо над головой – серого цвета, похожего на воду, слитую от чьего-то грязного белья, плоское, как зеркало, без малейшего зеркального блеска. Маленькие пучки ломкой травы выглядывают из-под инея, но наши лошади объедают их на ходу или вырывают с корнем. Лошади голоднее, чем мы. Я могу находить набравших жирок перед зимой кроликов и дремлющих белок, но зелени здесь не будет до весны.

Я пытаюсь отмечать места, которые мы проходили раньше, вспоминая скалистый выступ, где мы с Гашпаром укрылись однажды ночью, свернувшись рядом для тепла, или небольшой овраг, который когда-то был рекой, где старый поток выточил в земле постоянное неглубокое русло. Если я вглядываюсь в горизонт, то различаю тёмную полосу соснового леса и деревья, ощетинившиеся на ветру. Гашпар держится рядом со мной, мы едем в ровном темпе. Я то и дело смотрю на него, неосознанно, как зверь, просто чтобы убедиться, что он всё ещё рядом. Лучше смотреть на него, чем думать о том, что мы оставили за спиной, в Кирай Секе, или о людях Нандора, рыскающих за нами по снегу, или об опасностях леса впереди. Присутствие Гашпара успокаивает меня, хоть и ненамного.