– Ты отречёшься от меня и на этот раз? – спрашиваю я. Мои волосы накрывают нас обоих, словно мягкие ветви ивы. – Оттолкнёшь меня и попросишь больше не говорить об этом, будешь болтать снова и снова, как прикосновение к моему телу очернило твою душу?

Я не ожидала, что во мне снова вспыхнет эта старая боль и что мой голос будет дрожать при каждом слове. Лицо Гашпара искажается печалью.

– Ты убила во мне всё, что ещё оставалось от набожного истово верующего Охотника, – отвечает он. В его голосе сквозит боль. Я представляю, как образ Принцепатрия растворяется в его разуме, словно луна, исчезающая в черноте неба. Он убирает руку с моей груди, сжимает кулак рядом с моим сердцем. – Это – всё, что осталось.

Никто, кроме мамы, никогда не говорил со мной так нежно – даже Вираг в её самые тёплые дни. И уж конечно, никто из мужчин, с которыми я возлежала на берегу реки и которые лишь нашёптывали в темноте заученную лесть. Почему-то теперь мне хочется плакать. Прижимаюсь лбом к его лбу, пока мои пальцы проскальзывают под пояс его штанов.

– Ты ещё молишься?

Он вздрагивает, когда я сжимаю его; в глазу отражается огонь.

– Иногда.

– Тогда помолись обо мне, – говорю я, чувствуя, как тесно в груди. – И о моём отце, и обо всех на Улице Йехули, и обо всех в Кехси тоже.

Это предательство – просить о таком, даже предполагать, что его бог так же реален, как и мои. Но с тех пор, как я покинула Кехси, я увидела столько видов силы и магии, которые раньше даже представить не могла. Я научилась писать буквы, из которых складывается моё имя. Кроме того, худшим предательством было бы целовать Охотника, а я уже сделала и это, и многое другое.

– Помолюсь, – отвечает Гашпар. Его губы вскользь касаются моего виска, и я слышу его тяжёлое дыхание, когда опускаюсь на него. Он запускает пальцы мне в волосы. – Помолюсь.

Когда наступает утро, мои влажные ресницы слиплись от инея. Гашпара рядом нет. Я резко сажусь, скованная страхом, но в следующий миг вижу его – он сидит, склонившись над огнём, в нескольких ярдах от меня. Тонкий слой снега собрался на щетинистой траве, сверкая, как украшенная драгоценностями вуаль патрифидки. Я надеюсь, что второго снегопада оказалось достаточно, чтобы замести наши следы.

Котолин примостилась на остром сером камне; иней покрывает его, словно белёсый лишайник. В одной руке она держит длинный сияющий меч. Его серебристое лезвие – ослепительное зеркало, отражающее весь снег вокруг. Должно быть, она выковала оружие прошлой ночью, завернув в свою ритмичную песнь.

– Что такое? – говорит она, замечая мой взгляд. – Я не собираюсь поручать убийство турула тебе.