– Ты желаешь меня?

Прежде чем мы отправились в подземелья, я вернулась к себе в комнату, чтобы забрать свой волчий плащ и сменить испорченное платье Йозефы на новое – то, которое король повелел сшить для меня. Гашпар тогда повернулся спиной, когда я сняла бледный шёлк, обнажая кожу и грудь перед каменной стеной. Но когда он снова обернулся, я видела, как он покраснел до кончиков ушей и прикусил нижнюю губу до крови.

– Да, – говорит он.

Сглатываю:

– И ты последуешь за мной дальше в холод?

Гашпар вскидывает голову, устремляя взгляд к усыпанному звёздами небу, а потом снова смотрит на меня. Он сглатывает, бронзовая кожа на его горле чуть дрожит в морозном свете.

– Да, – наконец говорит он.

Что-то тёплое разливается по всему моему телу, проникая глубже, в кости и кровь. Это быстрая и яркая вспышка, как радость, внезапная искра на кремне, касающемся трута; это больше похоже на старое дерево, подожжённое летом, когда огонь потихоньку ползёт по сучкам и неровностям почерневшей древесины. Во мне чуть поднимается моё собственное раздражённое нетерпение.

– Я не поверю тебе, – говорю я, – пока ты не преклонишь колени.

Очень медленно Гашпар опускается на землю. Его сапоги оставляют длинные следы на снегу. Он поднимает взгляд на меня, его плечи вздымаются и опускаются в ожидании.

Я делаю ещё один шаг к нему, достаточно близко, чтобы шёлк моего платья касался его щеки. Обхватываю ладонями его лицо, и мой большой палец задевает край повязки на его глазу. Гашпар едва заметно вздрагивает, но не отстраняется.

Его руки тоже блуждают – проскальзывают мне под юбку, пробегают вверх по бёдрам сзади. Пальцы очерчивают сетку шрамов. Я напрягаюсь, и он чувствует это, останавливается, прижимая ладони к моей коже.

– Откуда они у тебя? – тихо спрашивает он.

– Меня часто наказывали, – говорю я. – За то, что спорила, за то, что убегала. Я была ужасная, грубая, и ты, наверное, подумал бы, что я заслужила большинство этих шрамов.

Он с усилием смеётся, и его смех рассеивается бледным дымом в холодном воздухе.

– Похоже на наказание, которое мог бы придумать патрифид.

Закрываю глаза. Гашпар задирает платье, и я тихо ахаю, когда его губы скользят по внутренней стороне бедра. Волна удовольствия прокатывается по мне, когда его губы скользят всё выше, находя себе место меж ног. Издаю тихий стон, всхлип. Его язык горячо проходит сквозь меня. А потом я падаю на колени рядом с ним, зажимаю ладонями его лицо и жарко целую в губы.

Не прерывая поцелуя, я заставляю его лечь вниз, в снег, и его плащ веером распахивается по замёрзшей земле. Я могу думать лишь о том, как же сильно хочу быть ближе к нему, чтобы он защитил меня от холода, как делал много ночей в Калеве. Он целует мой подбородок, шею. Интересно, думает ли он о своём обете Охотника, когда я оседлала его и его руки скользят под моим платьем, по моей груди. Большим пальцем он касается моего соска, и я издаю стон, не отрываясь от его губ, отчаянно нуждаясь в нём, задыхаясь.