Невозможно стереть оставленный нами след, и снег не настолько сильный, чтобы замести его, а значит, перед людьми Нандора будет путь, который приведёт их прямо к нам. Чувствую, как во мне разрастается безнадёжная тоска. Слезаю с коня и немеющими пальцами привязываю его к ближайшему дереву.

Я думаю, что расплакаться было бы сейчас облегчением, но все мои слёзы вылились в тишине нашей поездки, когда капюшон был надвинут так глубоко, что ни Гашпар, ни Котолин не видели их. Вместо этого я тянусь к луку, притороченному к седлу. Знакомое напряжение мышц и звон тетивы утешат меня лучше всего.

– Пойду поохочусь, – говорю я.

Гашпар и Котолин кивают в знак согласия; у обоих лица порозовели и помрачнели. Я иду через рощицу голых покрытых инеем деревьев, прислушиваясь к возне в снегу, высматривая поблёскивающие мигающие глаза. Ловлю двух игривых кроликов – их пятнистый мех остаётся у меня на ладонях. Когда я возвращаюсь, солнце превратилось в золотую полосу на горизонте, а Котолин разожгла костёр. Гашпар что-то шепчет ей, его губы – почти у самого её уха. Её черты посуровели, а меж бровей пролегла крохотная морщинка.

Бросаю дохлых кроликов у костра и сажусь погреть руки. Котолин подходит ко мне, её одолженный волчий плащ подметает землю, поднимая небольшие шквалы свежего снега.

– Что он тебе сказал? – спрашиваю я.

– Сказал, что просит прощения, – отвечает она.

– За что?

– За то, что вызывал у нас ужас всю нашу жизнь, – говорит Котолин. – Полагаю, ему и правда положено за это извиниться, раз уж он принц. Впрочем, я могла бы обойтись и без его мечтательных глаз. Ну, гла́за.

Что-то, похожее на смех, рождается внутри, но я слишком измождена, чтобы смеяться. Кроме того, я не хочу, чтобы Котолин думала, будто я так легко её прощу или что спасение её жизни означает, будто я заинтересована в нашей дружбе.

Перевожу рассеянный взгляд на Гашпара, который всё ещё стоит рядом с нашими конями. Мы уже недалеко от леса, где встретили прекрасную девушку, оказавшуюся чудовищем. Интересно, он тоже вспоминает? Моё плечо всё ещё пульсирует непостоянной ложной болью, которую успокаивали его ладони, нежно зажимавшие рану.

Мы с Котолин молча свежуем и потрошим кроликов, а Гашпар держится на расстоянии. Возможно, он пожалел, что согласился на этот план; возможно, сомневается в видении Котолин. Я не могу позволить себе думать, что случится, если мы потерпим неудачу, но в желудке у меня бурлит, словно пенистый поток, и я могу съесть лишь несколько кусочков кролика. Лицо Жигмонда то и дело всплывает перед моим мысленным взором.