– Боюсь, – говорит он, – что твоё время в качестве архиепископа подошло к концу.

Я узнаю этот взгляд, несмотря на льдистую остроту. Это взгляд ребёнка, который стал слишком большим и сильным, чтобы его можно было запугать кнутом отца; взгляд пса, которого слишком часто пороли плетью.

На одно застывшее мгновение я в самом деле верю, что он сохранит Иршеку жизнь. Возможно, лишит архиепископа титула и коричневых мантий и изгонит, как он собирается поступить с Гашпаром. Я убеждена, что в эту мимолётную секунду застывшего времени Нандор выберет милосердие.

Но в следующий миг шёпот молитвы срывается с его губ.

Раздаётся звук, похожий на треск льда и журчание высвобожденной воды. Шея Иршека изгибается под ужасным углом, но он всё ещё жив; в его глазах появляется затуманенный блеск ужаса, когда его поднимает над полом. Невидимая рука тащит его вперёд, прежде чем бросить на освобождённый трон, бескостного, обмякшего. Нандор произносит ещё одну молитву, на этот раз длиннее, в ритме песни, и голову Иршека венчает большая железная корона.

Иршек хнычет, возможно, пытается пробормотать собственную молитву, но лишь слюна пенится в уголках рта, окрашенная в бледно-красный цвет разбавленной крови.

Я пытаюсь закрыть глаза, но какое-то извращённое желание видеть всё заставляет меня держать их открытыми. Я знаю, что бы ни случилось сейчас, мои фантазии будут ужаснее. Корона сияет тлеющим жаром, рябя, словно стекло на солнце, и блестит так, что лицо Нандора, искажённое, улыбающееся, растекается по её поверхности. Иршек хрипло кричит, когда раскалённое железо прожигает его кожу до белого купола черепа. Кровь приливает к его горлу, пузырями выходит из ушей.

Зал наполняется звуками рвоты и рыданиями, сдавленными возгласами ужаса. Некоторые из гостей устремляются к дверям, но Охотники стоят плотно плечом к плечу, как часовые, с выражением пустой глупой преданности на лицах.

Кожа на лбу Иршека тает и сморщивается над его глазами. Из-за крови во рту он не может уже даже кричать.

В следующий миг всё заканчивается. Тело Иршека падает с трона грудой пропитанных кровью коричневых мантий и вонючей плоти, похожей на розоватый воск свечи. Нандор осторожно склоняется над трупом.

– Не бойтесь, добрые жители Ригорзага, – говорит он, снимая железную цепь Иршека с тела архиепископа и надевая себе на шею. – Теперь я – олицетворение власти и королевской и божественной.

Вода скользит по моей коже, как лезвие, – горячая и холодная одновременно.

Сквозь сетку влажных волос смотрю на Охотника, который держит уже пустое ведро. Этого Охотника я уже видела раньше, у него отсутствует ухо, и из-за этого голова кажется перекошенной. Как дерево с ветвями, но без корней.