Вспоминаю спину Гашпара, покрытую ужасными ранами от плетей.

– Знаешь, они найдут способ наказать тебя, если откажешься. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – это лёгкая сладкая смерть.

Котолин разжимает зубы.

– Что они с тобой сделали, чтоб ты стала такой кроткой? Если б я знала как – давно б это сделала.

Её слова разжигают во мне старое пламя, и моё лицо вспыхивает.

– И за что? Почему ты так меня ненавидишь? Потому ли, что я не оставалась лежать, когда ты толкала меня, или потому, что я не глотала каждое твоё оскорбление? Ты спала спокойнее, зная, что я плачу в своей постели в трёх хижинах от тебя?

Котолин долго молчит. Щёки у неё чуть порозовели, и это, как я понимаю с угрюмым удовлетворением, – больше, чем мне когда-либо удавалось заставить её нервничать. Я готова считать это извращённой победой за несколько часов до моей смерти, но Котолин вдруг разворачивает меня и начинает пропускать мои волосы сквозь пальцы.

Я боюсь говорить, боюсь нарушить этот хрупкий момент, который, кажется, робко наполняется духом товарищества. Я вспоминаю руки Вираг, невероятно ловкие с её шестью пальцами, заплетающие мне волосы в десятки замысловатых косичек, тонких, словно рыбьи косточки. Вспоминаю Жофию, покрывающую меня серебряной краской. Вспоминаю, как они скручивали меня для Охотников, словно призовую свинью, разжиревшую, готовую к ножу фермера.

– Твои волосы невозможны, – фыркает Котолин, но заканчивает мою последнюю косу и завязывает полоской коричневой кожи.

– Наконец-то закончено, – говорю я, глядя в никуда. – Я умру в Кирай Секе, как и должна была.

Котолин издаёт какой-то запинающийся звук, её пальцы на моей голове напрягаются.

– Я никогда не хотела, чтобы ты умирала из-за меня, идиотка.

– А было очень похоже, будто хотела, – отвечаю я. – Учитывая, как сильно ты меня мучила.

– Я не была лучшей…

– Ты была ужасна, – прерываю я.

Котолин с достоинством качает головой:

– Знаешь, что Вираг всегда говорила мне, когда мы оставались одни? «Видящая никогда не дрожит», – говорила она. Глупая старая летучая мышь. Она всегда была добра ко мне, но только потому, что должна была. Я была следующей тальтош, должна была занять её место. Она заставляла меня глотать каждое видение, словно сладкое вино, а не яд, и говорила, что это – доброта. А с тобой у неё не было причин быть доброй, учитывая, что ты бесплодна и всё такое, но она всё равно проявляла к тебе доброту… по крайней мере, между порками. Я ненавидела тебя за это.

Коротко невесело смеюсь: