Ему приносят деревянный верстак, на котором лежит блестящий слиток золота. Инструментов нет, даже горячего котла с шипящим под ним пламенем, но Жигмонд о них и не просит. Он делает шаг вперёд и кладёт голые руки на слиток, упираясь в него ладонями, чувствуя его форму и вес. Затем, не говоря ни слова, пальцем он чертит что-то на поверхности золота, раз, ещё раз, и так трижды, прежде чем я узнаю этот знак: эмет. Истина.

Он водит и водит пальцем, пока золото в его руках не превращается во что-то вроде глины. Жигмонд держит его так, что это напоминает мне Вираг, месящую тесто. Капли пота у линии роста волос увлажняют его кудри. А потом в мягком золоте он чертит что-то ещё – буквы, которые я поначалу не узнаю. Но он прорисовывает их так много раз, что в конце концов я могу различить формы Каф, Тав и Реш, и маленькие точки и тире, заполняющие прочие звуки. На языке Йехули он выводит слово, означающее корону.

Кажется, будто предмет принимает форму почти сам по себе, словно Жигмонд наделил золото собственным разумом, неуклюжей ловкостью, как раввин, когда делал глиняного человека из ила в русле реки. Корона представляет собой широкий венец с куполообразным верхом, украшенный филигранными пластинами и свисающими нитями позолоченных бусин, а венчает её трёхконечный символ Принцепатрия. Мой отец выводит всё новые и новые слова, которых я не знаю, и те высекают тонкие узоры в золоте – головы и плечи святых, перистые очертания священного огня. Когда Жигмонд завершает свой труд, он тяжело дышит.

Нандор склоняется ближе к верстаку, свечи отбрасывают золотые отблески короны на черты его лица. Он проводит подушечкой большого пальца по краю венца, обводя очертания святых и каждую филигранную ветвь пламени, потом снова улыбается, но не надевает корону.

– Истории о мастерстве Йехули не преувеличены, – бормочет он. – А ты, Жидо Жигмонд, одарён даже по меркам своих.

– Да, – ровно отвечает Жигмонд, кладя дрожащую руку на верстак. – Я сдержал свою клятву и создал твою корону. Теперь ты должен сдержать свою: оставь Йехули в покое.

Слово «клятва» пронзает моё сердце словно стрела. Я вырываюсь из хватки Лойоша, но это бесполезно и к тому же – слишком поздно. Слишком поздно, чтобы сказать Жигмонду, что ему нужно было знать: никогда не следует заключать сделку с Барэнъя.

Взгляд Нандора лениво скользит по Охотникам у помоста.

– Солдаты, – протягивает он, – взять его.

Они заламывают Жигмонду руки за спину прежде, чем я успеваю снова закричать. К тому моменту, как они утаскивают моего отца, Лойош снова зажимает мне нос пальцами, отчего у меня перехватывает дыхание, в голове пульсирует, а перед глазами мутится – слёзы, струящиеся по щекам, обжигают солью. Довериться королю Яношу было всё равно что сесть на корабль, источенный зелёной гнилью, и понадеяться, что тот не утонет. Но заключать сделку с Нандором для Жигмонда – всё равно что просить пощады у реки, когда её чёрная вода уже наполняет твои лёгкие.