Гашпар выдыхает, и очень медленно его руки обвивают мою талию. Боль высекает глубокие морщины на его лбу. Я никогда ещё не чувствовала себя такой безвольной и несчастной, парализованная своей любовью. Думаю, именно такое чувство заставляет мать-олениху бегать за своими слабыми и беззащитными оленятами. В самом деле, это безумие, которое делает тебя так тонко настроенным на всё смертоносное и смертное – на те мягкие шеи, которые встречаются с челюстями, на ястребов, кружащих над головой, и на волков, скрывающихся в чаще. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его волосам.

– Расскажешь мне историю, волчица? – невнятно бормочет он, уткнувшись мне в бедро. В его устах это прозвище не злое, даже нежное.

– Кажется, теперь у меня закончились истории, – признаюсь я.

Его мягкий смех согревает мою кожу сквозь ткань платья.

– Тогда давай просто поспим.

Но мы не спим. Пока нет. Мы просто сидим. Дышим. Говорим приглушённо, словно рядом с нами ещё кто-то, кого мы можем разбудить. В конце концов я рассказываю ему историю о раввине и глиняном человеке. А ещё о царице Эсфирь. Мы пытаемся вспомнить что-то на древнерийарском. Я позволяю Гашпару научить меня нескольким словам на мерзанском, и они обволакивают мой язык, как глоток хорошего вина. Мы обнимаем друг друга всю ночь, пока не восходит солнце.

Глава двадцать пятая

Глава двадцать пятая

Просыпаюсь утром, когда небо розовое, как ушная раковина, нежное и сырое. Кровать рядом со мной холодная, простыни – в пятнах застарелой крови, а Гашпара нет. Во мне поднимается беспомощная паника. Сбрасываю покрывало и бегу сначала к окну, всё ещё забранному железной решёткой, потом к двери, запертой так же плотно, как и прежде. Когда последняя крупица умирающей надежды покидает меня, встаю в центре пустой комнаты и мечтаю лишь, чтобы каменные стены осыпались, пол рухнул, а крыша провалилась. Я бы похоронила себя в руинах, если бы только могла обрушить Расколотую Башню.

Дверь открывается с металлическим скрежетом – словно железная решётка царапает по каменному полу. Вижу изуродованный нос Лойоша раньше, чем лицо Котолин – её раны почернели и покрылись струпьями, синие глаза яростно сверкают. Охотник толкает её через порог, и она, спотыкаясь, падает в мои объятия.

– Король желает, чтобы волосы у вас обеих были заплетены в косы, – коротко говорит Лойош. Он кивает на меня и на Котолин, его подбородок – белёсые бугры рубцовой ткани.

– Зачем? – спрашиваю я. Голос у меня охрип от многочасового шёпота.

– По-язычески, – отвечает он, закрывая за собой дверь.

– А почему это мы должны? – спрашивает Котолин, приходя в себя, хотя Лойоша уже давно нет. – Если они собираются перерезать мне горло, мне всё равно, вплетены ли в мои волосы красивые ленточки.