– Зачем это? – спрашиваю я, стуча зубами. – Завтра я умру.

– Король хочет, чтобы ты была чистой, – отвечает Охотник. – Я не задаю вопросов, и тебе тоже не стоит.

– Он ещё не король, – отвечаю я.

Когда меня вымыли, на радость Нандору, и даже вычистили до блеска мой волчий плащ, меня отводят в мою старую спальню. Я пробую, безнадёжно, скорее для вида, железные прутья на окне, но они держатся крепко, а дверь наглухо заперта, и моя магия действительно исчезла.

Мне снова хочется плакать, лишь потому, что это сейчас кажется правильным. Но все мои слёзы были выскоблены из меня, как омертвевшая кожа, счищенная с раны. Вместо этого сажусь, свернувшись, у восточной стены, где завтра, в день моей казни, взойдёт солнце, и прижимаюсь лицом к прохладному камню.

Воспоминания о том, как мама утешала меня, далёкие, а её шёпот и прикосновение ладони ко лбу почти утеряны. Но я хорошо помню, как меня успокаивала Вираг. Её шестипалые руки скользили по моим волосам с ловкостью белки, прыгающей по ветвям. И в те дни, когда я приходила к её хижине в слезах, она усаживала меня у очага, расчёсывала и заплетала волосы, пока все мои слёзы не высыхали. Воспоминание кажется таким же бледным и пустым, как внутренняя часть ракушки, в нём уже нет тепла. Вспоминаю Жигмонда, прижимавшего меня к своей груди, но это воспоминание кажется далёким вдвойне, словно я вспоминаю призрака. Завтра он, скорее всего, тоже умрёт, и вся Улица Йехули опустеет.

В этом жалком состоянии пребывает мой рассудок, когда дверь распахивается. Входят двое Охотников, неся ещё одного мужчину. Его грудь обнажена, кровь стекает на каменный пол. Гашпар.

Взвиваюсь на ноги с бешено колотящимся сердцем, но прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, Охотники бросают его на кровать. Затем они разворачиваются на каблуках и выходят; дверь с глухим стуком захлопывается за ними.

Гашпар лежит лицом вниз, не двигаясь. Вся его спина так старательно изрезана ранами плетей, что превратилась в месиво из плоти и крови; блестящие алые косы, прошитые розовым. И весь его вид, и бьющий в нос медный смрад, и слабый стон, срывающийся с его полуразомкнутых губ, – от всего этого у меня невыносимо болит в груди. Я наконец рыдаю, слёзы щиплют уголки глаз, когда я кладу голову Гашпара себе на колени и убираю вьющиеся пряди волос с его мокрого от пота лба.

Через несколько мгновений его ресницы подрагивают, и он смотрит на меня помутневшим взглядом.

– Он причинил тебе боль?

– Нет, – говорю я и невольно смеюсь над его нелепым бескорыстием – даже сейчас он думает не о себе. – Он не причинит мне вреда до самого утра.