Лойош проталкивается через толпу со мной и с Котолин, к самому основанию помоста – так близко, что я чувствую сладкий запах пыльцы весенних крокусов на языке. Встречаюсь взглядом с Гашпаром; его глаз влажно поблёскивает в скудном солнечном свете, и в нём я вижу отражение всей мой болезненной разрушительной любви. Есть какой-то другой мир, в котором мы могли бы остаться в колыбели корней деревьев навсегда, где наши слова поднимались бы холодным шёпотом, а наши руки и губы оставались бы тёплыми.

– Добрые люди Ригорзага! – провозглашает граф Ремини – раз, другой, пока шум толпы не стихает. – Мы собрались здесь, чтобы короновать следующего короля нашей страны. Он – наследник престола Аве Иштвана, кровного вождя Племени Белого Сокола и всех прилежащих земель, благословлённых милостивой дланью Принцепатрия. Преклоните колени перед ним и перед своим Господом.

Я узнаю слова с пира в честь Дня Святого Иштвана – так Нандор представлял своего отца. Говоря это, граф Ремини разворачивает свой плащ с белыми перьями – плащ Акошвара и Племени Белого Сокола, тот самый, в который сам Ремини был одет в ту ночь. Теперь он накидывает его на плечи Нандора, и я судорожно вздыхаю. Даже после всех его жарких рассуждений об извращении наших языческих обычаев он займёт трон согласно обряду Иштена.

Граф Ремини злобно толкает Гашпара локтем, наклоняется и шепчет слова, которые я едва слышу:

– Скажи это.

Гашпар выступает вперёд. Его лицо сурово, но руки, затянутые в перчатки, дрожат.

И вдруг Котолин кричит.

Она безвольно оседает на землю, бьётся и воет. Сразу забыв об угрозе топора Лойоша, опускаюсь на колени рядом с ней, пытаюсь неуклюже перевернуть её связанными руками. Её глаза стали пустыми и белыми.

– Что это значит? – кричит Нандор.

Толпа сперва подаётся к ней и снова откатывается; люди вытягивают шеи, чтобы разглядеть причину суматохи, и тут же с отвращением отскакивают.

– У неё видение, – цежу я сквозь зубы. – Всё закончится через минуту.

Лоб Нандора едва заметно блестит от выступившего пота; я никогда не видела его таким – чуть ли не встревоженным. Он снова поворачивается к толпе; их страх разрастается, как вспышка света факела, почти видимая.

– Разве вы не видите? – каркает он. – Языческое безумие и языческая магия! Когда я стану королём, не будет больше тёмных ужасов, укоренившихся на нашей патрифидской земле, и не будет больше замаскированных слуг Танатоса, ведущих нас на погибель!

Белая пелена исчезает с глаз Котолин. Она садится, распрямляется и устремляет свой лучезарный голубой взгляд на Нандора поверх встревоженной толпы.