– Они идут, – говорит Котолин. – Язычники. Все они, со всех селений. Они идут штурмовать столицу.

Единственное слово для происходящего – хаос. Нандор сразу же собирает вокруг себя Охотников, и они поднимаются на помост, создавая бастион вокруг своего почти-короля. Гашпар отбрасывает корону, и та с грохотом падает на булыжник. Лысый мужчина в грязной одежде прыгает на венец, закрывая своим телом, в то время как ещё дюжина измождённых отчаянных крестьян пробирается к нему, только чтобы иметь возможность прикоснуться к чему-то золотому.

Я потеряла из виду Гашпара, скрывшегося за бастионом Охотников, и чуть не потеряла Котолин в яростной толпе. Цепляюсь за нее так крепко, как только могу своими связанными руками, съёживаясь под сплетением размахивающих рук, изредка натыкаясь на чей-то локоть или носок кожаного сапога. Мой желудок сжимается, словно отражая бурление толпы.

Интересно, какое будущее увидела Вираг: Охотников, проносящихся по Эзер Сему, с топорами, рассекающими заросли папоротника и ежевики, а затем и человеческую плоть, прежде чем язычники успевают спеть себе клинки или наконечники стрел, или сотворить безнадёжный огонь. Нандор во главе, словно носовая фигура корабля, вырезанная из слоновой кости и золота; его бледная рука смыкается на её горле. Я знаю, что выбрала Вираг. Она хочет погибнуть, сражаясь.

Глухая ко всему, кроме стука крови в ушах, я вскакиваю на ноги, таща за собой Котолин. Продираюсь сквозь толпу почти со свирепостью настоящей волчицы, пытаясь отыскать отца. А нахожу, уже с силой врезавшись ему в спину, чуть не сбив с ног нас обоих.

– Ивике, – выдыхает он, стискивая мои связанные руки. – Мы должны немедленно бежать из этого города.

Я молча качаю головой, вспоминая усыпанный звёздами потолок храма, наполненный всеми своими историями. Вспоминаю белые колонны, похожие на треснувшие рёбра, и все бледные стёртые пятна на скамьях, где сидело так много мужчин, женщин и детей, поколение за поколением протиравших лак дерева.

– Нет ничего постыдного в бегстве, если выбирать между ним и смертью. Больше всего на свете Бог хочет, чтобы его дети жили. Чтобы они были хорошими и выжили.

От его слов у меня сжимается горло, и в нём поднимается что-то хриплое, горячее. Я помню, как отец прошептал мне на ухо истинное имя Бога, словно это была самая лучшая и самая правдивая история, которую он когда-либо рассказывал. Словно это был секрет, с которым ты готов был обращаться осторожно, как лань нюхает нос новорождённого оленёнка в самой мягкой траве.

– Иди, – шепчу я. – Я должна остаться.