– Куда ты, туда и я, – говорит отец.

– Пожалуйста, – прошу я. – Возьми Батъю, Йозефу и остальных. Покидайте Кирай Сек как можно быстрее.

Жигмонд не отвечает. Он начинает развязывать верёвки на моих руках. Я помню давление его пальцев, когда он учил меня держать перо. Затем он обхватывает моё лицо ладонями.

– Дочь моя, ты помнишь истинное имя Бога?

Я перекатываю его слоги на языке, пробуя их на вкус, как кусок хлеба или глоток вина, соизмеряя их вес.

– Помню.

– Тогда у тебя есть вся необходимая тебе сила.

Он целует меня в лоб, потом отпускает. Я смотрю, как он исчезает в толпе, смотрю на его удаляющуюся спину, и в глазах затуманивается. Протягиваю руку, чтобы утереть слёзы, всё ещё чувствуя на языке вкус имени Бога. В тех историях Эсфирь пошла к царю, хоть и знала, что рискует собственной жизнью, а раввин сделал своего глиняного человека, хотя знал, что может быть за это наказан. Какой бы силой и хитростью они ни обладали, эти качества есть и у меня, покуда я помню, как составлять буквы.

Когда Жигмонд ушёл, я вскидываю голову и пытаюсь заглянуть за городские ворота, на гребень самого высокого холма за ними. На горизонте мерцает полоса бледных волчьих плащей.

Должно быть, им потребовалось семь дней – всем этим воинам со всех селений Эзер Сема, ехавших к столице, устремлённых прямо, как удар кинжала. Путь был лёгким, как только они выбрались из леса, скользя по пожелтевшей траве Малой Степи, мимо деревень, где запирали двери и прятали детей, пока колонна проезжала мимо. Волосы, заплетённые в косы, и глаза, в которых горела зловещая цель.

Я не слышу этого, но знаю, что они поют, когда спускаются, пропевают свой путь в небытие.

Котолин всё ещё рядом со мной, низко склонила голову под решёткой протянутых рук. Ослабляю её путы и тащу сквозь толпу, прокладывая узкую тропу к барбакану.

– С ума сошла? – сплёвывает она. – Мы идём не туда!

– Я их не брошу, – говорю я, хотя мои слова почти поглощает шум.

Я помню путь в подземелья так хорошо, что могу пройти по нему с завязанными глазами. Даже сейчас замок пуст, а его коридоры тихие, как холодный очаг, пока мы не сворачиваем за угол. Следующий коридор окрашен кровью. Она размазана по стенам и каменному полу ужасающей тропой, ведущей к груде тел под резной аркой. Кровавые корки на чёрной шерсти плащей, свежие синяки на бритых головах. Охотники.

В моих венах лёд. Опускаюсь на колени рядом с ближайшим Охотником и осматриваю его раны. Его тело было несколько раз порезано сквозь ткань доломана. Широкие, глубокие раны, срезавшие целые куски плоти, были оставлены топором, а не мечом. Крошечные крупинки тёмного металла рассыпаны по всей разодранной коже. Должно быть, это – верные королю Охотники, те, кто отказался подчиниться Нандору. Но я не знаю, солгал ли он, что заключил их в темницу, или его мятежные Охотники всё равно убили их вопреки его приказу.