Ниже по холму, вдалеке я нахожу свою цель: яркая белая вспышка среди бурлящих тел, кольчуга поверх доломана и золотой меч в руке. Нандор. Рукоять его меча усеяна жемчугом, словно клыками; каштановые волосы развеваются назад, когда он верхом на лошади прорывается сквозь заросли терновника. Это не его лошадь… моя. Ослепительно-белая кобыла, на которой я приехала из Кехси, с аккуратно расчёсанной гривой и позолоченным седлом королевского скакуна.

Взвиваюсь на ноги и выхватываю одну из своих стрел. В поле моего зрения проносятся Охотники – словно чёрные пятна сажи на коже. Выпускаю стрелу, и она пронзает грудь Охотника чуть ниже горла. Он кашляет кровью, но люди не умирают, как кролики и олени. Он спрыгивает с коня и ковыляет ко мне, нетвёрдо держась на ногах, и не падает, пока я не всаживаю в него ещё одну стрелу. Вторая пронзает его грудь прямо в центре, в сердце, окружённое лёгкими.

Среди безумия и дымящейся в воздухе крови невозможно сказать, куда склонится чаша весов. Невозможно сказать, побеждают ли язычники или патрифиды. Я вижу только волчиц, закутанных в окровавленные плащи, и безвольно лежащих Охотников, пронзённых мечами. Их тела почти одинаковые, один чёрный шаубе над другим. Снова падаю на колени и роюсь в ближайшей куче трупов, молясь любому богу, который только способен ответить, что не найду среди них Гашпара. Эти мёртвые Охотники безлики, изуродованы, с отсутствующими ушами, носами и глазами.

Когда я снова поднимаю голову, то вижу её, плывущую по склону холма в своём белом волчьем плаще, с развевающимися волосами цвета снега. Я никогда не видела, чтобы Вираг двигалась вот так, с ловкостью лисицы или, по крайней мере, женщины, вдвое моложе её. Её лоб испещряет ещё больше морщин, чем я помню – как затвердевшая грязь в высохшем русле реки – и всё же в её движениях юношеская сила. В последний раз, когда я видела её, она передавала меня Охотникам совершенно безмятежно, ни единая чёрточка не дрогнула. Но теперь мой разум переполняется другими воспоминаниями: Вираг сажает меня к себе на колени, и её истории веют над хижиной, как струйки дыма; Вираг заплетает мне волосы и закрывает уши своими шестипалыми ладонями, когда раскаты грома слишком громкие или раздаются так близко, что я не могу спать.

Это исковерканное подобие моего чувства к Гашпару, как изуродованный нос Охотника или мой отрубленный палец, маленький и уродливый в сравнении с остальными. Но всё же, я думаю, это тоже любовь. Уродливая, ужасная любовь, заставляющая меня, спотыкаясь, бежать по холму вслед за ней, как раз когда Нандор дёргает поводья своей лошади и поворачивает в сторону Вираг.