– Верно, – кивнул один из моих стражей, принимавший участие в поисках, но до этого в молчании слушавший наш разговор.

– Я ее, что ли, не люблю?! – возмутилась Сурхэм. – Уже как дочь стала. А про клятву напомнила, чтобы умней была и осторожней.

– От души благодарю вас за заботу, – ответила я с легким поклоном, но после ответила более холодно: – Но и в заботе должна быть мера. Прежде чем тревожиться, надо подумать. На помощь не звала, рырхи не рычали, подворья не покидала. Осмотрели всё, а после уж шум поднимайте. Я не узник в собственном доме, и выжидать появления Сурхэм в постели меня никто не обязывал. И еще, – я обвела воинов и прислужницу суровым взглядом, – я взрослая разумная женщина и ваша каанша, потому хочу понять, по какому праву вы отчитываете меня, будто малое дитя?

И, не став дожидаться ответа, я направилась в дом, чтобы привести себя в порядок и одеться. Уже отойдя, я обернулась и взглянула на трех воинов и прислужницу, смотревших мне вслед.

– Что стоишь, Сурхэм? – спросила я. – Разве не для того, чтобы накормить меня, ты вошла в спальню? Я проснулась, теперь ты можешь сделать, что хотела.

– Да, каанша, – не без обиды ответила женщина.

Я успокаивать ее и извиняться не стала – это было лишним. Идти на попятную означало признать за ней и за воинами право указывать мне и оговаривать каждое действие. Я готова была соблюдать демократию в общении, принятую в Белом мире, она мне даже нравилась, однако принимать над собой власть кого-то, кроме мужа, не желала. В конце концов я и вправду была кааншей и, помимо заботы и подчинения, желала видеть еще и уважение.

Берик обогнал Сурхэм, опередил меня и, открыв дверь, пропустил вперед. Кивнув ему, так благодарят за любезность, я направилась в свою комнату, а рырхи засеменили на кухню.

– Не кормить, – велел ягир.

Я обернулась, и он ответил на мой удивленный взгляд:

– Они должны быть голодны для охоты.

– Изуверство, – буркнула я и поспешила скрыться за дверью, чтобы не поддаться жалости, понимая, что Берик прав, но сострадание бедным голодным малышам это никоим образом не уменьшало. А потом я решила: – Тоже не буду завтракать. – И на этом немного успокоилась. Голодные так все вместе.

Это не добавило Сурхэм успокоения. Теперь она дулась и негодовала еще и за отказ от еды, впрочем, делала это молча, даже под нос себе не ворчала. Потом она непременно вернется к прежней своей манере общения, потому что привыкла к ней, но сейчас подчеркнуто соблюдала дистанцию и почтение.

– Ашити, незачем мучить себя, рырхи после наедятся…

– Нет, – ответила я. – Когда выходим?