Елена с невольной жалостью посмотрела на акробатку, стараясь понять, как можно было превратиться в такую развалину за несколько месяцев, да еще имея кошель, полный монет. Но жалость быстро исчезла, как линии на песке под набежавшей волной. Вместо нее душу заполнило мстительное удовлетворение.
- Вижу, не пошло тебе впрок то золото, - осклабилась Елена, покачивая мессером. – Я надеялась как-нибудь свидеться. Отдать долги. Не думала, что случится так быстро.
- Н-не уб-бивай, - заикаясь, просипела Жоакина. Пропитый и сорванный плачем голос казался нечеловеческим, как у водяного. – П-пожа-а-алуйста…
- Между нами, куда спустила деньги? – поинтересовалась Елена. – Ты не похожа на богачку.
Из маловнятного бульканья, прерываемого истерическими всхлипами, выяснилась нехитрая, можно даже сказать, прозаичная картина. Кошель был набит золотом, не серебром, так что предательство, по крайней мере, щедро себя окупило. Хоть монеты в большинстве оказались новой чеканки, скверные, обрезанные, но хватить их могло без преувеличения на годы. Но дальше… как в сказке или притче иудино золото пожрало удачу акробатки. Сначала бежал Кимуц, украв почти все деньги. Так и пропал без следа неведомо где. Затем пали лошади, не выдержав зимних странствий. Работы не было, как и грошей, чтобы нанять хоть кого-нибудь для представлений. Акробатка могла бы прокормиться кое-как сама, но после таких ударов судьбы, Жоакина стала заглядывать в пивную кружку, просто чтобы расслабиться, не сойти с ума от неразрешимых забот. Затем вино, после крепленое вино. Остатки циркового имущества, а также все здоровье испарились, когда девушка перешла на глотание «жидкого дыма», мешая его с водкой. Добредя кое-как до столицы, акробатка обнаружила, что никакой работы здесь для нее нет. В организованную проституцию не взяли – наркоманки считались бесполезными и опасными. Тут история и закончилась. На все про все хватило менее чем пяти месяцев. Теперь девушка бродяжничала, подрабатывала сольной проституцией и мелким воровством на рынках.
Елена подцепила кончиком ножен подбородок Жоакины, заставила ту поднять голову. В свете далекого фонаря глаза рыжеволосой фурии сверкали, как два оранжево-красных зеркальца. Акробатка молчала, пытаясь сдержать дрожь губ, однако у нее не получалось. Слезы снова покатились по щекам, часто падая на грязное платье. Она всхлипнула, дернула головой и взвизгнула от боли, поцарапавшись о латунный наконечник. Теперь Жоакина горько и безнадежно рыдала, не сдерживаясь и не скрываясь.
- Забавно, - протянула Елена, держа руку