Иван на мгновение замолчал и склонил голову, ощутив во рту сильный привкус горечи, от которого он никогда больше не сможет избавиться.

— Эта тайна будет связывать нас до конца, — наконец, продолжил он почти шёпотом. — Спи спокойно, малыш. А мы ещё приедем…

Вероника медленно приблизилась, прижалась к Ивану и сочувственно положила голову ему на плечо. Одной рукой парень приобнял девушку за плечи, пытаясь защитить от подбиравшегося холода, а второй коснулся спрятанного под рубашкой крестика, с которым теперь не расставался.

Ещё долго они стояли, молча разглядывая улыбчивые и наполненные светом лица матери и дочери, смотревшие на них с фотографий. Птичьи крики начали понемногу стихать, возвращая пустынному кладбищу безмолвие вечности, и лишь внезапно налетевший порыв ветра вновь нарушил его спокойствие. Он всколыхнул голубое платье, поиграл со светлыми прядями волос Вероники и устремился дальше, подхватывая рыжие огоньки опадавшей листвы и унося их с собою в бирюзовую даль…

***

Серость.

Она была повсюду и наполняла собою всё. Она окутывала и обволакивала, ничего не впуская и ничего не выпуская. Она поглощала свет, тьму, звуки, тишину и оставляла только покой.

Потом в ней появилось время — и это время было вскоре.

Вскоре серость разделилась на более плотные сгустки, плывущие обрывками тумана, и пустоты, которых становилось всё больше. Они стремительно расширялись, вырывались вперёд, наполнялись простором и превращались в пространство.

И это пространство было далеко.

Вот далеко появилась черта, отделявшая два цвета — более светлый и более тёмный. И тут же искривилась, изогнулась, приобретая сложные контуры, напряжённо вздрогнула и растворилась. По тёмной половине поползли зелёные полосы, удлиняясь, вытягиваясь и выкидывая отростки, которые превращались в стебли, листья и бутоны растений. Живой ковёр стремительно разрастался и разворачивался, пока не заполнил собою всё и не растворился вдали, так и не достигнув предела. Бутоны на его поверхности набухли, увеличились и вдруг лопнули, выпустив неяркие, широкие лепестки.

На светлой же половине не произошло ничего. Она всё так же переливалась серостью, которая стекалась и растекалась мягкими, рыхлыми формами.

Я.

Я ощутило себя как нечто хрупкое и невесомое. Я парило между серостью и зеленью, соединяясь с ними, сливаясь в единое целое, но как бы существуя отдельно. Ещё не осознав, зачем, Я потянулось к одной из половин, и, словно уловив это намерение, они пришли в движение: закачались, завращались, перевернулись, поменялись местами и замерли. Серость оказалась наверху, а зелень внизу и стремительно приблизилась, поглотив и приняв Я в себя.