– Вот деньги! – тихо сказал он, кладя на стол серебряную монету. – Принесите, пожалуйста, нормального вина. И поесть что-нибудь – нам обоим.

Уни всегда удивлялся этой чисто капоштийской способности с легкостью менять лица. Трактирщик словно по волшебству вновь стал добрейшим дядюшкой, а в его улыбке было столько меда, что горло переводчика перестало першить как-то само собой.

Видруштий съел все. Это была воистину богатырская порция жареных креветок, мидий и еще непонятных морских сущностей, по вкусу напоминавших варенный в молоке огурец. Уни, опершись кулаком о подбородок, смотрел на него в мрачной задумчивости.

– Девы небес да обратят на тебя свой сладостный взор! – пытаясь отдышаться, с умилением выдал капоштиец, поглаживая брюхо. – Воистину, ты спас меня от собачьей смерти! Хотя, – тут же добавил он с горькой усмешкой, – это разве что чуть отсрочит мою неизбежную кончину. Но все равно считай, что Видруштий из Аркобаза по край жизни твой личный должник!

Уни пожал плечами:

– Я думал, что «дети звезд» всегда помогают друг другу.

– О, какое страшное заблуждение! Конечно, когда мы вдали от родных мест и в окружении вар… то есть, я хотел сказать, уважаемых иноплеменников – что нам еще остается? А вот у себя дома… Не зря говорят: из трех капоштийцев один других отравит, из двух – один другого зарежет, а один – разобьет зеркало!

– Да, склочный вы народец! – мстительно согласился Уни.

Но Видруштий и не думал обижаться.

– Да ну их на дно поглубже! Будут деньги – на брюхе приползут! Эх, если бы я мог хоть чем-то тебе помочь… Во-о-от, слушай! Вам же переводчик требуется? Возьми меня – не пожалеешь! Я их язык в совершенстве освоил! Клянусь Сводом небесным, лучше меня вы здесь никого не найдете! А тебе от начальства благодарность будет, если нет – отдам тебе свое жалованье!

Уни зловеще прищурился. Точнее, так было в его представлении, а со стороны казалось, что он морщится от яркого света.

– Если ты и правда лучший, то, чтобы помочь мне, тебе придется навсегда забыть о своих переводческих талантах.

– А-а-а? – завис в недоумении Видруштий. – Но почему?

– Потому что имперский толмач, который, как там было, «лыка не вяжет», – это я!

Через мгновение Уни сильно пожалел о том, что это сказал. Капоштиец с криком упал на колени, схватил его за икру и принялся смачно и яростно целовать ее, биться лбом о подошву его сандалий и ругать себя на чем свет стоит. Выглядело это настолько низко и омерзительно – в физиологическом смысле, – что под конец Уни был готов сам извиниться перед Видруштием, лишь бы он прекратил это постыдное представление.