Уни в раздражении стиснул челюсти и оглядел зал. Они все знали. Все эти капоштийские купцы, пришедшие сюда обмыть удачную сделку либо просто изнывающие от безделья перед отплытием домой. Хохочущие, рыгающие, патлатые и дико орущие какие-то изощренные непристойности, хлопающие друг друга сальными ладонями по голым плечам – они знали все о провале посольства. И втайне потешались над ними, над империей и лично над Уни – хотя и упорно делали вид, что его здесь не существует.

– Я слышал, послу имперскому толмач требуется? – развил тему Видруштий. – Ваш-то, говорят, совсем лыка не вяжет, а? Да и откуда ему – вы же с вирлушами не общаетесь!

Уни шумно вдохнул: «Не иначе Гроки постарался. Вот подлец!»

– А я думаю, он просто мошенник! – не прерываясь, заливал капоштиец. – Серебро-то, поди, вперед взял?

Уни чуть не выплеснул в ответ всю свою накопишуюся за день агрессию. Но вокруг была чужая толпа, и молодой переводчик только больно прикусил губы. Они горели, как и десны во рту, и сотни крошечных иголочек будто впились в небо.

– Я смотрю, ты многое знаешь! – ограничился веским замечанием Уни.

– Тот, кто много всего знает, пьет вино и отдыхает! – довольно загоготал Видруштий. – А я, как видишь, не могу позволить себе даже глоток этой отравы. Что это у нас? – и он по-свойски понюхал посуду, в которой Уни топил свои обиды. – Эй, трактирщик! – зычно окликнул он. – Опять ты, сын свиньи, хороших людей своей блевотиной потчуешь? Все же знают, что после нее горло так скрутит, что только «Сладкий мед» помогает! А его он тебе уже втридорога продаст, – обратился Видруштий к Уни, – и ты заплатишь, а иначе рвать начнет без остановки, а потом наутро у тебя голова треснет, и он тебе уже пиво станет втюхивать, и ты снова возьмешь – за три цены…

– Это ты у меня сейчас огребешь, и совершенно бесплатно! – взревел трактирщик, вмиг утратив всю былую чуткость. Откуда-то из-за стойки он вытащил короткую дубинку и теперь просто излучал животную ненависть и агрессию. – Ты моча осла и кал гиены, а язык твой хуже, чем у змеи! Денег нет, а руку кусаешь, что тебя кормит! Теперь плати давай, либо вылетишь отсюда с переломанными костями!

Видруштий вмиг утратил свой жизнелюбивый пыл и весь сжался, словно заяц, которого лиса загнала в самый конец лесной пещеры. Уни почти физически ощущал, как задрожала под ним скамья. Ему стало жалко этого совершенно незнакомого и такого отталкивающего еще совсем недавно человека, который, пребывая в крайней нужде, все равно не унывал, а всего лишь по-своему пытался произвести на него хорошее впечатление и теперь публично за это поплатится.