Она не знала, где искать Розалинду. Она обошла все места, где та обычно бывала, но кабаре было заперто и рестораны тоже. Их любимые магазины были разграблены, витрины разбиты, двери сорваны с петель. Куда вообще могла пойти Розалинда? Кэтлин надеялась только на одно – что незримая связующая нить влечет ее к сестре.

Она шла все дальше. Ей всегда и везде удавалось сойти за свою, сделать вид, будто она приглашена, потому что в ином случае она ждала бы приглашения вечно.

Кто бы мог подумать, что это умение пригодится ей и во время революции?

– Ой!

Кэтлин обернулась. Кажется, вскрикнул ребенок, но что ребенок может делать на улице в такое время?

Она повернула за угол, и действительно – на тротуаре растянулась маленькая девочка. Девочка неуклюже встала, отряхнулась, стерла пыль со своих ладоней и одернула юбку. Кэтлин показалось, что она где-то видела ее, но где?

– С тобой все в порядке? – Кэтлин быстро подошла к девочке и опустилась на корточки, так что подол ее ципао коснулся грязной земли. Ничего, пустяки.

– Ага, – робко ответила девочка и показала Кэтлин бинт, зажатый в руке. – Меня послали за припасами. Хотите пойти со мной?

– За припасами? – повторила Кэтлин. Кто может послать маленькую девочку за припасами в разгар революции? Когда она не ответила, девочка приняла ее молчание за согласие и, взяв Кэтлин за руку, потянула ее за собой.

Вдалеке грянула стрельба. Кэтлин скривилась, затем заторопилась вперед. Девочка не стала возражать против ее быстрого шага и трусцой побежала рядом, а когда Кэтлин бросилась в переулок, чтобы избежать встречи с приближающейся группой гоминьдановцев, сказала:

– Мне нравятся ваши волосы.

И тут Кэтлин наконец узнала малышку, потому что примерно то же самое она сказала ей как-то раз на собрании коммунистов. Теперь все встало на свои места. Она была дочерью рабочих и находилась здесь, потому что ей больше некуда было идти.

– А мне нравятся твои, – ответила Кэтлин. – Мы скоро придем?

– Мы уже почти на месте.

Они свернули в следующий переулок. В то время как другие переулки были пусты, здесь находилась целая группа рабочих – притом принимающих активное участие в восстании, судя по их ранам. Должно быть, здесь они отдыхали и приходили в себя – кто-то сидел, прислонясь к стене и зажимая рубленую рану на груди или на боку, кто-то прижимал ладонь к окровавленному глазу. Свет здесь был тусклым – солнце уже начинало заходить, и город был погружен в оранжевую дымку. Краски сливались будто на палитре, залитой дождем, и рабочие казались сейчас похожими друг на друга.