Ее отец подошел к ней, но Джульетта продолжала упорно смотреть на свои ноги, тогда он крепко взял ее за подбородок и заставил поднять взгляд.

– Но мы наказываем предателей, – закончил он. Его пальцы сжимали ее подбородок, будто это были стальные тиски. – И если Джульетта хочет перейти на сторону Белых цветов, то она может уйти и умереть вместе с ними.

Господин Цай отпустил ее подбородок, опустил руки и, не говоря больше ни слова, вышел из ее спальни. Дверь закрылась за ним с приглушенным щелчком, показавшимся Джульетте неуместным после его последних слов. Он не нарушит обещания – ее отец всегда был верен своим словам.

– Мама.

Это слово вырвалось у Джульетты со всхлипом – как в детстве, когда она разбивала коленку, играя в саду, и звала свою мать на помощь.

– Почему? – требовательно спросила она. – Почему мы так их ненавидим?

Госпожа Цай отвернулась, переключив свое внимание на вещи, разбросанные по полу. Повернувшись спиной к Джульетте и подбирая упавшие гребни и коробочки с пудрой, она продолжала молчать, будто не зная, о чем – или о ком – говорит ее дочь.

– Должна же быть для этого какая-то причина, – продолжала Джульетта, смахнув подступившие к глазам слезы. – Эта кровная вражда между нами бушует с прошлого века. За что мы сражаемся? Почему мы убиваем друг друга, если нам даже неизвестно, каким было первое оскорбление? Почему мы должны оставаться врагами Монтековых, если никто не помнит, почему мы ими стали?

Но разве не это есть корень любой ненависти? Разве не это и делает ее такой лютой?

У нее никогда не было причины, во всяком случае веской, во всяком случае справедливой.

– Иногда, – сказала госпожа Цай, положив гребни обратно на туалетный столик, – ненависть питается не воспоминаниями – поскольку их нет. Она становится такой сильной, что питается сама собой, и, если мы не пытаемся бороться с ней, она нам не досаждает. И не ослабляет нас. Ты меня понимаешь?

Конечно же, Джульетта ее понимала. Борьба с ненавистью подорвала бы их образ жизни. Борьба с ненавистью означала бы отказ от имени, от наследия.

Госпожа Цай отряхнула руки, глядя на испачканный ковер Джульетты со смутным беспокойством в глазах. Когда она снова перевела взгляд на Джульетту, на ее лице отразилась глубокая печаль.

– Ты знаешь, что ты натворила, Цай Жуньли, – сказала ее мать. – И не пытайся переубедить меня, потому что я больше ничего не желаю слышать, пока ты не опомнишься и не возьмешься за ум.

Госпожа Цай тоже вышла из комнаты, и стук ее каблуков отдавался оглушительным эхом в ушах Джульетты. Она стояла в одиночестве, слушая, как дверь запирают снаружи. Из горла ее вырвался всхлип.